К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

СОДЕРЖАНИЕ

В  Г О С Т Я Х  У  Т Р О Л Л Е Й.

Давно известно, что большинство подземных обитателей: гномов, хоббитов, троллей и других, им подобных, очень даже неравнодушны к сокровищам земных недр.

И уж где еще привольнее чувствуют себя эти сказочные существа, как не в Восточном Казахстане, на Алтае, неспроста получившим название – Рудный.

Сегодня у нас дневка. Маршрут подходит к концу, накопилась усталость, но...

Кто хочет идти за хрусталем? – инструктор нашей группы Нина обводит глазами группу.

Каким хрусталем? – Мы сидим у дымного костра. Треск сучьев в огне сплетается с шумом реки. Наш лагерь разбит на поляне у слияния рек Бухтармы и Белой Берели.

Горным хрусталем. Здесь рядом старинный рудник есть.

Сохотушинским называется. Пойдем?

Можно ли удержаться от такого соблазна? Оказывается, можно. Часть группы остается на берегу, и вот мы, помахав на прощанье лежебокам, уже в пути.

Синеватой стеной высится справа хребет: черные свечки пихт, заросли «березки» (как называют у нас непроходимый кустарник), папоротники и травостой в рост на прогалинах и курумах – крупноглыбовых осыпях. Это Алтай.

Тропа лезет вверх. Погода, хмуро взиравшая на нашу вылазку, похоже, махнула на нас рукой и улыбнулась. И сразу просветлел лес, заискрилась дождевыми каплями трава. И насупленный распадок под гребнем, который оседлала тропа, уже не кажется таким неприветливым.

Стойте, – говорит Нина Владимировна. – Вот, смотрите.

Туда, вверх, между сосен.

Рыжая куча земли между стволами, похоже, глина. Ну, и что...?

Но тут отодвинулось облачко, пропустило солнечный луч. И тысячью огней засверкала бурая глиняная куча между соснами. Вопль восторга, и забыв про усталость 10-километрового пути, бежим вперед.

И вот он на ладони – прозрачный кристаллик с точеными гранями, в каждой из которых затаилась радуга. Встреча с таинством Природы – не на витрине музея или ювелирной лавки. Дышит холодом натечного льда позабытая штольня. Брошенные тачки, кайло, расколотые кем-то когда-то глыбы кварца.

Соприкосновение с красотой и низвестностью.

Был это 1969 год.

* * *

Двадцать лет спустя стоим, открыв рты, посреди обширного зала в одном из старинных особняков Софии. Сегодня это музей «Земля и люди». Осенью 1988 года, по окончании Первой болгарской  международной школы по спасению в пещерах, нас пригласил в этот музей Мартин Трантеев – коллега-спелеолог, сотрудник музея.

Помню, как заходим через служебный вход в зал и останавливаемся перед витриной с какими-то весьма посредственными на вид образцами.

Ты оглянись, – говорит Мартин и улыбается.

Сейчас, – отвечаю, рассматривая витрину. К музеям я подхожу основательно.

Ты назад посмотри! – настаивает наш гид.

Оборачиваюсь, и у меня отвисает челюсть. Весь зал уставлен фантастической величины  кристаллами.  Монокристаллы кварца и мориона – дымчатого хрусталя – ростом выше головы и в два обхвата диаметром, усеянные фиолетовыми аметистами (в пару кулаков размером!) каменные трубы, в которые можно свободно пролезть человеку, еще какие-то сверкающие чудеса, явно похищенные у Сим-Сима!

Мозг не воспринимает увиденное. Друзы кристаллов слепят глаза. Мартин доволен.

А я вспоминаю свой первый, найденный на Сохотушке, кристалл горного хрусталя.

* * *

Если существует такого рода наследственность, то мое увлечение подземным миром – не случайность. Оно мне досталось по наследству от отца.

Мои родители, Борис Александрович и Наталья Константиновна, начинали свой трудовой путь на свинцовом руднике «Бориева река» близ болгарского города Кырджали.

Здесь, в Болгарии, встретились они, чтобы соединить свою судьбу. Потомки русских эмигрантов – прадед по отцу инженером  строил  Суэцкий канал, бабушка по маме, Марина Алексеевна Александрович, вместе с родителями  покидала Россию морем из Новороссийска в кровавом 20-м году.

В эмигрантской бедности прошло детство моих родителей. В Софии, под бомбежками авиации союзников, пережили Вторую Мировую войну. Стремились на родину. Одними из первых, еще находясь в Болгарии, получили советское гражданство. К счастью, разрешение на репатриацию пришло только в 1955 году. Вернись мы раньше, и не факт, что автор этих строк смог заняться кейвингом, а не получил бы прописку на лесоповале, пополнив собой список неизвестных жертв ГУЛАГа.

Обошлось. И в моем крохотном мозгу отпечатались разрозненные картинки раннего детства.

... Вот полутемная комнатка, кровать в углу, я качаюсь на деревянном коне-качалке и вдруг – полет, лежу, кто-то подбегает, хватает на руки. Потом выяснилось, что у моего коня отломилась голова, и я совершил свой первый хороший полет на пол. Сколько мне? Около двух лет. Так начиналось усвоение известной спелеоистины: «Рожденный ползать – летать не должен!»

... Море, песок, какие-то дядьки, и – мяч! Огромный, прекрасный, и я хочу ударить его ногой, как настоящий футболист, а все смеются, и высятся вокруг, как великаны. Я «тренируюсь» со сборной Болгарии по футболу в доме отдыха советского посольства в Панчерево. Мне – полтора года.

... И снова море, искры солнца на воде, и я, в оранжевом резиновом круге, плыву, а бабушка держит меня на веревочке у берега. И так хорошо! Варна – мне нет и полутора.

Дальше в прошлое – мгла: я был, но меня не было. Мы начинаемся для себя – в нашей памяти.

Что же в другую сторону – к настоящему?

... Вокзал. Вагоны-теплушки. Какие-то люди сидят на крышах. Почему на крышах? Мы сидим на перроне: Отец, дядя Гуга и я. Неожиданно поезд на путях перед нами медленно трогается. Дядя Гуга вскакивает, пригибается и вдруг ныряет под движущийся вагон, который катится все быстрее. И пробегает под ним на другую сторону состава. Мы едем в СССР.

... А вот и ветряк! У колодца, на ажурной вышке, крутится ветряной двигатель – большущий пропеллер – моя любовь первых дней на советской земле. Ставропольщина, степной совхоз, куда нас случайно занесло. Маленький домик, беленые комнатки, вода в жестяном ведре на цепи «журавля». И ветряк!

А потом был шахтерский городок на Востоке Казахстана – Риддер, куда отец с радостью переехал по зову друзей-шахтеров из числа товарищей по репатриации, без сожаления покинув чуждые горожанину сальские степи.

Что считать Родиной – место, где ты родился, или землю, где живет твой народ?

Что считать своим народом? Чью кровь?

Рассматриваю свое генеалогическое древо и  веселюсь: здесь и русские, и поляки, и французы, и татары, и итальянцы – да мало ли кто еще влил в незапамятные времена животворную каплю своей крови в жилы будущих потомков? Родился в Болгарии, живу в Казахстане, жена еврейка, по паспорту и языку русский, друзья по кейвингу – всех национальностей.

Недалек и преступен кичащийся своей кровью, возвышающий себя над другими из-за разреза глаз или цвета кожи. Еще безрассуднее – взывающий к вражде из-за эфемерных идей или вероисповеданий. Национальная гордыня – бред умалишенного. Память предков, культура и искусство, постижение истории своего народа – достойны уважения, но не повод для самовозвеличивания. Национализм всегда был уделом духовно нищих, но прежде всего – орудием политики: самого лживого и нечистоплотного занятия из всех видов человеческой деятельности.

Кейвинг – вот наш Бог, наше вероисповедание, наше приложение на земле. Не един, но сущ.

Спелеология, интернациональная по самой природе пещер, сближает нас, дает возможность лучше понять друг друга, ощутить радость всечеловеческой общности в движении к общей цели. Будущее Человечества, если оно есть, – в подобном единстве и сотрудничестве, Мы должны понять это, если хотим жить, а не исчезнуть во Вселенной по собственной глупости.

* * *

Горно-рудное болгаро-советское общество (ГОРУБСО), где отцу привелось начать свою шахтерскую деятельность, включало в себя несколько полиметаллических рудников с жильным и метасоматическим [1] залеганием руд. Богатство этих меторождений полиметаллами было известно еще древнему Риму. Не раз современные штреки натыкались на старинные выработки. Бывало, что шахтеры выносили нагора окаменевшую деревянную миску или цепи невольников.

Однажды на руднике «Страшимир» исчез товарищ отца коллектор Константин Мохов [2]. Пошел на документирование вновь пройденной выработки и не вернулся в срок. Хватились, конечно. Но как искать человека в лабиринте шахты, где современные штреки сплетаются с древними выработками неведомых эпох? Переполох, понятно, поднялся изрядный. А коллектор, к счастью, не погиб, не заблудился. И даже, как выяснилось, не заметил своего длительного отсутствия. В стене только что отпаленного [3] забоя Мохов заметил щель. Совсем немного усилий, и перед изумленными глазами счастливца открылся лаз в темноту. Мохов нашел каверну – заполненную диковинными  кристаллами  естественную пустоту в горной породе. Четырнадцать часов пронеслись, как одна минута. Зачарованный, рассматривал коллектор открывшееся ему чудо, выкалывал лучшие образцы. Что делать! Сокровищница природы лежала в рудном теле и жить ей оставалось до следующей отпалки.

Кто из нас в детстве не зачитывался фантастическими путешествиями, описанными в книге Адамова «Победители недр», когда подземный супер-снаряд врезался в подобную, заполненную кристаллами, пустоту. И вот...

... Ползем уже второй час. Это передвижение на локтях и коленях начинает становиться мучительным. Встать бы! Но ход, меандрируя, тянется поворот за поворотом, не давая не то что подняться в рост, а даже встать на четвереньки.

Но зато  стены! Периодически ложусь и, открыв рот, рассматриваю дендровидные красные кристаллы, будто морозным узором, покрывающие каждый дециметр этой пещеры. Ощущение такое, будто ползешь мухой по невиданной хрустальной вазе.

Наконец, лаз кончается, и можно принять вертикальное положение. Во все стороны расходятся причудливые ходы пещеры, усыпанные сверкающими в лучах наших фонарей кристаллами. Не сказка ли это?

Со стены свисает кристалл. Желтый и полупрозрачный на просвет. Слоистый гипс или ангидрид? Величиной с табуретку. Более поэтического сравнения почему-то не находится.

После нескольких часов работы в пещере мы давно отупели от этого кристаллического великолепия. Пора возвращаться. Мы не захватили с собой воды и теперь всех мучает жажда. В 100-процентной влажности этого лабиринта запросто можно помереть от обезвоживания. Пора идти, но «приятная» перспектива  трехчасового передвижения ползком по входному лазу заставляет нас невольно оттягивать начало этого испытания.

Ничего! – утешали нас друзья-одесситы перед нашим знакомством с гипсовыми лабиринтами Подолии. – Здесь входные шкуродеры невелики. В Ветровой (где мы сейчас находимся) – только 400 метров на животе, в Оптимистической – итого меньше. А вот внутри есть ходики! Метров по 600 ползучки. Знаете, как назвали? Ход «КПК» – имени Коммунистической партии Китая!

Что ж, по тем временам – конец 70-х, название не кажется необычным.

* * *

Пещера Кристалльная в Подолии открыта для экскурсантов. Результат налицо. Вдоль основного хода сверкающие щеточки ее кристаллов уже изрядно затерты и обломаны. Почему человеку свойственно, походя,  без  всякого  смысла,  уничтожать прекрасное? Ради сиюминутной забавы?

Формы пещерных  кристаллических  образований  порой превосходят любые потуги воображения. Особенно, если речь заходит о бесценной сокровищнице пещер Кугитанга. Как они возникают?

На Кугитангтау, приграничном Афганистану хребте Туркмении, открыты уникальные, практически не имеющие аналогов в Мире, гидротермальные пещеры. Пытаясь описать кристаллическое убранство Карлюкских (по названию близлежащего кишлака), начинаешь ощущать бессилие одного из самых богатых, по утверждению лингвистов, русского языка. Может быть, великолепие этих подземных дворцов можно выразить музыкой?

В одной из пещер района – Хошим-Ойыке, мы заблудились. Хошим Ойык, Хошм Ойык, Хошим Оюк – по разному называют знаменитую пещеру, играя непереводимым сочетанием звуков. Так вот – мы заблудились. Нет, не в лабиринте, какими достаточно богаты многие из пещер Кугитанга. Мы заблудились в лесу из каменных «деревьев». Многометровой высоты белоснежные колонны сталагнатов подпирают своды обширного подземного зала пещеры, точных контуров и границ которого до сих пор не знает никто. Мохнатые кристаллические лапы каменных «елей» нависают над полом. На концах ветвей, как слезы, прозрачные иглы и шпили гипсовых кристаллов.

Мы бродили по сверкающему в свете фонарей каменному лесу, стараясь восстановить утраченную ориентацию, и... не спешили с этим. Потому что, если найти дорогу к выходу, то придется уходить из этой пещеры, будто сошедшей к нам из детских сказочных снов.

В другой пещере – Таш-Юрак, изумляют невесть как прилепившиеся к сводам «люстры: мохнатых кристаллических образований. Иногда они напоминают куриные лапы в несколько метров размахом белоснежных когтей, иногда – диковинные водоросли.

Еще великолепнее убранство пещеры, носящей разные названия: Белоснежка, Зимняя, Геофизическая.

Среди этой сказки чувствуешь себя муравьем, случайно заползшим на праздник Троллей: высыпавших друг другу на обозрение сокровища и похваляющихся своим могуществом.

Но не только размерами своих кристаллических образований прекрасен Кугитанг. Куда ни кинь взгляд, стены и потолки поросли каменной «травой» Вьются кристаллические стебли геликтитов и эксцентриков. Вопреки силам земного притяжения растут вверх, вбок, завиваются штопором, переплетаются, срастаются друг с другом, сверкают. Невообразимый праздник Природы!

В одном из дальних ходов привелось нам увидеть и другое чудо – каменные кристаллические волосы. Тончайшие кристаллы растут прямо на глине, колышутся от тока воздуха, склоняются дугами к земле под собственной тяжестью. Длина их достигает 60 сантиметров при толщине куда меньше спички. Кристаллическая «вата», «сено»... Как назвать то, что не поддается названию?

* * *

Каждый, кто заглянул в эту Обитель Удивительных Форм, не раз задавался вопросом – как возникло все это?

Испаряется капелька, выделяются, выпадают в осадок растворенные в воде минералы – растет с потолка сталактит. Расплескиваются по полу пещеры упавшие капли, стекают, высыхают, оставляя осадок – возникают сталагмиты разнообразнейших форм и конфигураций. Взгляд поражают башни в несколько метров высотой. Сколько же миллиардов капель должно было упасть, чтобы выросло такое чудо?

На срезе этих натечных образований видны сезонные кольца, как на дереве. Вот только подсчитать по ним возраст не получается. Судите сами – засуха на земле, перестала идти вода, хоть десять тысяч лет будет длиться пауза – а сталактит ждет. Но вот изменился на планете климат, пошли дожди, и снова прибавляются кольца, растут натеки: на стенах – драпировки, вдоль трещин – занавеси, «флаги», мелодично звенящие натечные каскады. Может случиться обратное – изменится активность воды, и натеки начнут растворяться, исчезать. Особенно влияет на этот процесс развитие промышленности. Тонны кислот, извергаемых в атмосферу, выпадают кислыми дождями, уничтожающими натечное убранство пещер. Сегодня перед карстоведами во весь рост встает проблема изучения, так называемого, техногенного карста.

В конце семидесятых кто-то из пермских  спелеологов рассказывал мне об экспедиции в уральскую пещеру под названием «Золотой каньон». Пещера открылась и стремительно развивалась под воздействием кислотных отходов близрасположенного предприятия, сбрасывающего промышленные стоки в карстовую воронку за территорией. Ржавые отложения на стенах пещеры послужили поводом для ее названия. Даже лестница из стального троса ржавели после нескольких часов пребывания в этой пещере. Вот он – техногенный карст в апофеозе.

Интересна загадка геликтитов – вычурных каменных волос, стеблей, спиралевидных наростов, напоминающие заросли травы или путаницу макаронин. До сих пор нет единого мнения о механизмах образования этого завораживающего многообразием форм творения природы.

Не менее прекрасны и удивительны растущие под уровнем воды пещерных озер кораллиты и кристалликтиты – образования, очень похожие на морские кораллы. За счет интенсивного испарения воды, на поверхности некоторых озер возникают плавучие кальцитовые корочки, которые постепенно тонут под собственным весом, покрывая дно таких водоемов чистейшей белизны кристаллическим «снегом». В проточных гуровых ванночках можно обнаружить пизолиты – «пещерный жемчуг», белые каменные горошины, шарики неправильной формы и, порой, внушительных размеров. Как песчинка на мантии моллюска обрастает арагонитовыми пленочками, порождая жемчужину, так песчинки и камешки в проточных ванночках переворачиваются течением, постепенно обрастая известковым налетом. Жемчужного блеска, правда, нет, но все остальное – в наличии.

Трудно перечислить все виды и формы вторичных образований пещер. Известковые туфы, выносимые подземными водами на поверхность, издавна ценились как строительный материал, красивый и легкий в обработке.

Переотложение растворенных водой горных пород порождает все то внешнее великолепие, делающее пещеры привлекательными для ценителей красоты. Но эти же процессы являются одними из виновников разрушения и, в конечном итоге, гибели пещер.

«Ничто не вечно под луною». Увы – верно замечено. И хотя век пещеры не сравнить с веком их исследователей, все же и он имеет конец. С уходом текущей воды, прекращается рост пещеры, и начинается заполнение ее натечными образованиями. Постепенно обрушиваются перекрытия между этажами, проваливаются своды, образуются входы с поверхности земли, перекрываются обвалами и натечными пробками галереи, заполняются глиной ходы, пещера расчленяется на отдельные части.

Это естественное умирание пещеры. Страшнее, если ее гибель безвременна.

* * *

В сотне километров от Карлюкских пещер (довольно близко по азиатским масштабам) находится еще одна уникальная пещера с романтическим названием Фата-Моргана или Гаурдакская. Здесь воочию убеждаешься в близости зоны вулканической активности. Признаки ее встречаются в пещере на каждом шагу: ванночки с растворами кислот, абсолютно непригодных для питья, радужно окрашенные кристаллы совершенно не пещерных минералов, сочащиеся из трещин горячие испарения и газы, тяжелый загазованный жаркий воздух подземелий пещеры.

Пещера уникальна. И... находится на  грани  гибели. Зауряднейший каменный карьер постепенно уничтожает редчайшее образование природы. Да не все ли равно, где брать эту проклятую щебенку? Ведь гибнет то, чего больше нет и не будет на нашей многострадальной Земле! Нет такого больше нигде в мире. Нет!!!

Карлюкские пещеры хранят на своем теле рваные шрамы незаживающих ран, оставленных руками охотников за сиюминутной наживой. Подъезжают к пещерам машины, выходят из машин люди. Не озираются воровато, идут, как в свою квартиру. Входят в просторные входы и штольни с кувалдами, ломами, пилами, молотками.  Выходят – с мешками податливого кальцитового оникса. Не туристы или спелеологи – местные добытчики, браконьеры.

Пещерный оникс – прекрасной красоты поделочный камень. Одна беда – он мягок и недолговечен. Из тонны отбитой покореженной природы отберут несколько килограммов, выточат подсвечник, вазу или пепельницу. Красиво. И продадут. Покупатель найдется. Почем он, кусок некогда вечной Природы?

Люди! Что мы делаем? Разобьются вазы, сделанного из украденного у пещеры оникса, будут потрачены деньги – бумага, удел которой – тлен. Умрут все – и расхитители, и равнодушные, и борцы за справедливость. А пещеры останутся. Какими они достанутся нашим детям? Нашим внукам? Правнукам? Вот такими, покалеченными до неузнаваемости, или в первозданной своей прелести? Увидят ли потомки вот эту, очищающую душу, красоту? Где будут черпать доброту друг к другу и миру, в котором им предстоит жить, если мы оставим им в наследство только осколки былого великолепия Природы?

А если не увидят они этой красоты, тогда зачем мы идем по этой дороге? Ради сиюминутного самопознания и утверждения себя в себе и перед другими? Задумайтесь, люди.

Еще не поздно! Еще сохранились в глубинах пещер, тщательно оберегаемых истинными членами Ордена Спелеологов от преступных охотников за сувенирами,  уголки  нетронутой природы. Еще не поздно... Пока.

* * *

Осенью 1988 года, впервые в истории советского кейвинга, по частному приглашению президента МСС мистера Форда трое советских спелеологов посетили Соединенные Штаты Америки. В числе счастливцев были: старейшина советской спелеологии В.Н.Дублянский и двое моих товарищей по кейвингу – москвич Владимир Киселев и киевлянин Алексндр Климчук.

Понятно, что мы с любопытством ожидали их возвращения и рассказов о неведомой спелеологической «загранице».

Климчук и Киселев не были новичками в зарубежных поездках. Их Спелеологическая судьба Саши Климчука и Володи Киселева сложилась благоприятно – они не были новичками ни в пещерах (чем от большинства из нас не отличались), ни в заграничных поездках (в чем отличались значительно!). В частности, под эгидой Академии Наук СССР все трое участвовали в исследованиях пещеры Соф-Омар на территории Эфиопии. Большинству из нас это и сегодня только снится.

Итак, наши – в Америке.

Что тебе больше всего запомнилось, поразило? – с ухватками заправского журналиста вцепился я в Климчука при нашей первой после возвращения встрече в Москве. – Рассказывай, не томи!

Знаешь...– Саша помолчал. – Не поверишь, но больше всего меня поразила их доброжелателность, американцев. Понимаешь? Вот уже два месяца как приехал, а все не могу снова начать по-нашему собачиться на работе, в магазинах, автобусах. Откуда в нас эта злость?

(– От нищеты, – подумал я. – Нищета материи порождает нищету духа...).

В пещерах у них строго. – рассказывал Киселев. – Не редкость оборудованный специальной бетонной трубой вход, крышка-дверь с замком. Особенно, если входы в пещеру расположены на частных землевладениях. Чаще всего хозяева не препятствуют посещениям – смотри, но соблюдай правила. Например, под землей не разрешается курить. По основным проходам  проложены яркие маркировочные шнуры: ходи по тропинке, не топчи нетронутую глину везде, не нарушай излишне облик пещеры. Пещера останется и после нас, и потомки должны увидеть ее такой же, как и мы. Ведь мы не лучше их, правда?

Даже для мочи – специальные бутылочки выдают! – усмехается Климчук. – Нам – дикарям – чудно с непривычки!

Не везде в Америке такие строгие правила. Только там, где  это действительно может нанести непоправимый урон природе, а значит – достоянию нации. Там умеют считать. И не только деньги. Считать на много лет вперед.

У нас... Иногда первопроходцы пытаются своими силами замуровать вход в пещеру или систему ходов, особо уникальных по своему кристаллическому убранству. Скрывают информацию о местонахождении пещер. Чаще всего эти попытки спасти их от расхищения тщетны. Замки взламывают, бетонные пробки, как в известной пещере Эмине-Баир-Хосар в Крыму – взрывают.

Пока человек не возвысится душой до понимания прекрасного, его не остановишь запретами и примитивными преградами, особенно, если само государство остается равнодушным к своим подземным территориям.

Но иногда... Иногда не знаешь – может быть, лучше, если государство вообще не вспомнит об этих территориях, чем вспомнит только для того, чтобы сделать их навсегда недоступными. Одной из уродливейших форм защиты природы, вернее, ее псевдозащиты, была (да и остается в странах постсоциализма) наша советская система природных заповедников, заказников и прочих территорий со статусом ограниченного посещения.

Что такое – заповедник? В заповедник не ступает нога постороннего человека. Наша нога, обычных, рядовых граждан. Но не «избранных» из паразитического клана «вождей!» Как хочется, чтобы когда-нибудь, читая эти строки, мой Внимательный и Заинтересованный Читатель удивился: «О чем это здесь?» Как хочется, чтобы мы научились, наконец, беречь свою колыбель, свою Землю не на словах, а на деле!

* * *

Одно из сильных впечатлений после пещер Кугитанга – это пыль. Она мертвым слоем лежит на полу, стенах, прекрасных гипсовых и кальцитовых изваяниях некогда властвовавшей здесь воды. Вода и сейчас проступает местами: озерами ли теплой воды, капельками ли на концах сталактитов. Но чаще – пыль.

Пещерная пыль, как пыль Времени, как пыль Вечности, хранит наши следы. И будет хранить почти вечно, если...

* * *

Рухнувший в пыль сахарный город –

Это Хошим-Оюк.

Нас слишком много

Для твоих сводов,

Старый печальный друг.

Старость – не радость,

Старость приходит,

Если уйдет вода.

Здесь тишина такая – послушай:

Так умирают горные души –

Белые города.

Дружно проходим, веско ступаем

Крошевом красоты,

В ноги упавшие, приминаем

Гипсовые хребты.

За красотою спешим не просто –

Нет ни свободных минут, ни рук:

Мы – на погосте, громкие гости

Града Хошим-Оюк.

Он нам простит

И белые блицы,

И суету сует,

И то,

Что мы,

Позабыв проститься,

Выйдем на белый свет.

И то, Что скажем:

«Бывает лучше!»

Пыль умывая с рук.

Рухнувший в пыль Сахарный город –

Это Хошим-Оюк.

* * *

Не стану заканчивать эту главу на минорной ноте.

Будто в противовес вечной пыли, пещеры дарят нам свидания с образованиями, время жизни которых часто измеряется днями и месяцами. Творец их – пещерный лед.

Лед – еще одно из удивительных украшений пещеры. Такой обыденный на земле, лед придает подземному миру своеобразное очарование. Холодный воздух опускается в глубины пещер, и вода замерзает, превращаясь в прекрасные изваяния. Эфемерные ледяные кристаллы украшают привходовые части многих пещер, особенно в холодные зимы. Широко известная Кунгурская ледяная пещера на Северном Урале, к примеру, приобрела свою популярность именно благодаря ледяным образованиям двух-трех ее привходовых гротов. В остальном же это вполне заурядная полость.

Как часто повседневность обедняет наше восприятие! Как часто мы не в силах оценить то, что имеем, за суетой текучки не замечая скудно отпущенные нам мгновения прекрасного. Мы ахаем от видов Швейцарии или Франции, равнодушно скользя взглядом по не менее эффектным пейзажам Восточного Казахстана – мы здесь живем. Мы прищелкиваем языками при виде телегероинь, а рядом наши жены, порой, не менее, если не более, привлекательны – но мы видим их каждый день! Мы отмечаем ледяные образования на наших улицах словами: «Вот гололед-то какой! И чего не подсыпают вовремя?» или «Ишь, наросло. Как бы на голову не упало!» Но в глубине земли мы не можем противостоять их очарованию.

Пещерный лед вызвал в моей памяти одну новеллу.

Г О Л У Б О Й  С Т А Л А Г М И Т.

Он вырос между двумя танками – емкостями для жидкого хлора, потому что где-то наверху проржавел паропровод. Капельки конденсата все летели и летели вниз, а над городом уже зажелтела осень. Каждый раз, проходя мимо лужи, Муромцев вспоминал, что надо бы поставить хомут на паропровод, потом привычно думал, что это не его хозяйство, есть, в конце концов, сантехники, – пусть Литвинов сам и занимается. Надо только не забыть сказать... И он привычно забывал.

Муромцев обходил  эстакады,  проверял вентили, бегло щурился на манометры и, зябко поеживаясь, возвращался в щитовую. Ну что у него за хозяйство! Нагромождение емкостей и трубопроводов, в которых сам черт ногу сломит. Все течет само по себе – крути вентиля да посматривай на приборы. Тоска.

Он никому не говорил (как такое сказать?), что единственное захватывающее в его работе – это аварии. Вот так – аварии! Редкие минуты, насыщенные полнокровным действием.

Да-а... Так вот, он вырос под трубой между двумя танками. Зима взъярилась морозами, и сталагмит удался на удивление. Муромцев даже глазам не поверил. Высокий, с полметра, и толщиной в руку, сталагмит был прозрачен и чист.

В Пещере! Ну да, вот такие они с Вовчиком видели на стенах Актового зала. Как они радовались тогда! Тут же, вот – под боком! – растет такое чудо, а все ходят и не замечают.

Муромцев машинально оглянулся. Перед глазами невольно, непрошено, вновь разворачивалась Пещера. И голос, записанный на пленку: «Ух, ты-ы!.. А прозрачный-то!» Они носили тогда по Пещере магнитофон и записывали. И грохот шагов, и звон ледяной капели, и гул подземной реки. А эхо... Какое там было эхо!

Муромцев мотнул головой, отгоняя непрошеные видения. К черту! Он же сказал себе, что все. Он больше не поедет в Пещеру. Хватит. Пора, наконец, браться за ум. Люда права – это не профессия. Много ли толку, что он знает почти все об этой работе и может спуститься в глубочайшую пещеру страны? Кому это надо? Кому нужны месяцы изнурительного труда в вечном грохоте воды, кажущихся бездонными колодцах?

Он не профессионал. Лена права – денег за это не платят. И вообще, поглядишь вокруг – нормальные семьи, нормальные отцы. Приходят домой, не торчат на тренировках. В отпуск – на дачу, в дом отдыха..., неважно – с семьей. И никакой нервотрепки.

Все правильно, он уходит, а дома – в тревоге. Он возвращается, худой и черный, измотанный нечеловеческой работой. Урывает, правда, недельку-другую, едут с Ленкой куда-нибудь отдыхать. Только отойдешь, пора на работу. Отпуск, называется. Нет. Есть нормальные семьи и нормальные отцы.

Муромцев усмехнулся, поймав в себе отзвук былых словесных баталий, представил разгоряченное спором лицо жены. О чем спорить-то... Все и так ясно. Пора кончать, вешать на стенку карабины. В конце концов, у него семья. Надо бы, наконец, выбраться куда-нибудь всем вместе. Махнуть, например, в Крым. Или на Кавказ. Купить панаму, шорты, лежать на песке и щуриться на волны. Подумать только! Он десять лет на Кавказе, а моря толком и не ощутил. Какое там море! Едва приедешь – заброска. Хорошо, вертолет, а то на горбу в несколько ходок тащишь в небо, продираясь сквозь облака, немыслимые мешки.

Потом – пещера. Потом... Потом галопом вниз, на самолет, на поезд, на что угодно – лишь бы скорее домой. Вот тебе и море...

С черного неба неслышно порхали, падали снежные мотыльки. Муромцев продрог и по скользкой железной лестнице вернулся в щитовую. Ребята сгрудились за столом, о чем-то гомонили. Ребята... Яковлевич давно на пенсии, а вот работает. Заколачивает деньгу. А может, просто невмоготу ему в океане свободного времени? Да и другие. Все в детях, в машинах. Он в смене по возрасту самый младший. Начальник, слушай, мастер! Не хухры-мухры...

Муромцев сел за стол, привычно уперся взглядом в диаграммы приборов.

В общем, ничего работа. Времени хватает, платят прилично, работы нет... Час ночи. Ох, и время ползет!

* * *

За зиму Сталагмит вырос. И когда с крыш и арматуры забила первая капель, стал просто красавцем. Двухметровая ледяная колонна, вся в оторочках ванночек с кристальной водой.

Всю зиму Муромцев последовательно остепенялся. Обзавелся первоклассным инструментом, дома пилил, строгал и соорудил-таки сносную прихожую. Писем не писал. Само собой и получать их стал совсем редко. Да оно и к лучшему! Зашвырнул на антресоли каску и другое железо. Соорудил сыну подобие турника. Андрюшка с полу до него не доставал, но висел охотно. Ничего, лиха беда – начало!

И на душе, вроде, не свербило.

Но Сталагмит! Стоило Муромцеву его увидеть, перед глазами вновь оживала Пещера. Он ничего не мог с собой поделать. Курил, мрачнел и... смотрел зачарованно. Однажды он даже забрался на ограждение, чтобы взглянуть на Сталагмит сверху. Капли пробили во льду глубокий колодец, и там, в его глубине, морщилось кругами озерко.

В последнюю экспедицию они вот также вышли на уступ. Вода уходила ниже, и где-то глубоко с гулом била в котел. А под ногами, в дымных лучах фонарей, купоросно синело озеро. И они, мокрые и продрогшие, не могли сдержать восхищенных возгласов. Они не знали еще, что вот за этим отчаянно красивым озером Пещера кончится.

А она кончилась. Река ушла в завал. Напрочь. Каменная пробка запечатала проход.

Французы, наверно, радовались! Их рекорд глубины устоял.

Ну и черт с ним. Его это больше не волнует.

* * *

Весна накатила яростно. Снег еще лежал, но все больше чернел, съеживался, наконец, отступил, сметенный плотными атаками дождей.

А Сталагмит стоял. Всему наперекор. Он потоньшел, стал меньше ростом и теперь поражал своей отмытой прозрачностью. Его вершина, изглоданная водой, расщепилась короной. Сталагмит таял и становился еще прекраснее.

И Муромцев вдруг затосковал. Приходя на работу, он нет-нет да и подходил к Сталагмиту, с тревогой ловя глазами разрушительную работу весны. Все вокруг оживало, и остро пахло землей, прошлогодней листвой, еще чем-то до боли знакомым, но позабытым за зиму. Тело тосковало по работе. По настоящей: до боли в руках, до кругов перед глазами! Он как-то обмолвился об этом жене, но Людмила очень серьезно предложила поехать на дачу к маме, вскопать огород, и Плотников замолк.

А потом накатилось лето. Он хотел было рвануть с семьей к морю, дикарями, пожить в палатке, пошататься по побережью. Но Андрюшке оказалось всего два года и вообще... Поспорив, он согласился, что все это пока рано, что хлопотно. Были и другие проблемы. Муромцев и сам чувствовал, что разленился. Он переболел своей тоской, сумел загнать ее в угол. И добил..., когда, еще где-то в апреле, пришел на работу и увидел, что его Сталагмита больше нет. Кто-то старательно срубил лед, сгреб в серую кучу и оставил таять на асфальте.

На Кавказ они не поехали. В месткоме обещали Ялту. И все получалось, как он когда-то мечтал: шорты, море и потрясающее безделье.

А за месяц до отпуска пришло письмо. Оно оглушило Муромцева скупыми Вовчиковыми строчками.

... Зимой экспедиция Гвоздева нашла проход в последнем завале.  Они нашли проход! Муромцев долго бессмысленно смотрел на прыгающие завитушки. Они нашли проход. Пробились сквозь завал к реке. Откуда-то сверху. Набрав метров девяносто по высоте, а потом снова зарывшись вниз. Гвоздев вышел на реку и остановился перед водопадом. Ревущий каскад. Сил и веревок больше не было, но Пещера шла!

Муромцев ворвался домой – по привычке, он брал письма на работу, – оживленный, какой-то взвинченный. Ленка встретила его удивленно, а он все рассказывал ей об их фантастической удаче, тряс вовчиковым письмом, метался по кухне. Но жена заговорила о другом, что пора бы подумать об отпуске. В месткоме все обещают, а ему надо взять и сходить. И нажать. А то остался месяц.

Муромцев потух. Спрятал письмо в карман, поддакнул, ушел в комнату. Все правильно. Чего он, собственно, разошелся? Ну, прошли завал... Ну и что?

Он знал – что. И на душе было тошно. Если бы не эти последние строчки!

* * *

Прошла неделя, а Муромцев все никак не мог сесть за письмо. Он понимал, что надо сесть и написать, но не мог. И все-таки написать было надо. Вовчику нужна определенность. Это же не пикник. Это штурм. Они планировали штурм новой части на конец лета – сентябрь. В это время в пещере меньше всего воды.

Муромцев до боли сжал пальцы. Ручка хрустнула. Он шепотом выругался. Ну что он, как сопляк, сидит над листом бумаги?

Вовчик написал в конце: «Старик, будет трудно. Я на тебя очень рассчитываю».

Вот так. Нет, это невозможно. Ведь они с Ленкой собрались в Крым. Будет ужасный разговор... Он представил себе сердитое обиженное лицо жены. Нет сил на это!

А ведь он так знает Пещеру! Шесть экспедиций! Эта, седьмая, конечно, на весь отпуск. Может, удастся выпросить у шефа лишнюю недельку за свой счет? А впрочем, что с нее толку? Ерунда! Вот если бы взять Ленку с собой... Опять же, Андрюшка. Да она и не поедет. Резонно! Он будет под землей в своей пещере, а она сиди у телефона и волнуйся? Моря там нет.

Как это: Лучше сидеть у моря и смотреть на гору, чем наоборот?»

А может, все-таки поговорить? Чем черт не шутит!

Муромцев усмехнулся.

Моря там нет. Но зато цветы! Он представил себе заросли рододендронов, их пьянящий запах. Впрочем, какие там рододендроны! Когда они выйдут, в горах уже будет бело...

Нет, это невозможно!

Муромцев встал из-за стола, вышел на площадку. Смена гомонила в щитовой – никаких забот! Он поймал себя на том, что тупо смотрит на асфальт между двумя танками. Здесь когда-то рос его Сталагмит. Огромный, сияющий голубизной, искрами капель, в этом ржавом царстве труб и арматуры. Он рос, теперь его нет. И мир стал беднее.

Капли летели, падали, бесплодно бились об асфальт.

Слишком тепло. Слишком спокойно...

Муромцев круто повернулся. Лист бумаги, ручка. Всего несколько слов: «Участвовать не смогу, зашиваюсь..».

Подумал, сгреб написанное в ладонь. И расчеркнул размашисто, по-муромцевски:

«Буду в срок. Возможно, с семьей. Шли информацию. Привет мужикам. Муромцев».

Будто вздохнул полной грудью.

* * *

...Искрился в глазах Голубой сталагмит...