К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

 СОДЕРЖАНИЕ

III. Г Л У Б И Н Ы,  К О Т О Р Ы Е  М Ы  В Ы Б И Р А Е М.

В О С Х О Ж Д Е Н И Е  В  А Б А Ц.

Наш путь к Пантюхинской начинался в 1989 году.

Четвертый год мы доказывали самим себе и Союзу преиму­щества СРТ в прохождении пропастей высшей сложности, но... Воистину, нет пророка в своем отечестве. Наши успехи в Ки­евской как-то тускнели от того, что КиЛСИ считалась наиболее простой в ряду советских тысячников. Экспедиции в Снежную и Перовскую проходили в тени зарубежных мастеров, которые вполне заслуженно играли в них первую партию. Мы же, теряясь в их блеске, учились, перенимали, приспосабливали увиденное к советским условиям и... проходили свой путь.

Одним из основных аргументов наших оппонентов был вопрос о транспортировке груза. Ходить по одинарной верёвке ещё ладно, но вот носить на себе мешки? Решиться на восхождение по подземным вертикалям с мешками на беседке было трудно, прежде всего – психологически. Да и технически такое движе­ние требовало особых навыков, но при их наличии – станови­лось вполне посильной задачей.

В июле-88 на Арабике параллельно нам работали ленинград­цы под руководством Сергея Илюхина, которые доброжелательно, но как-то особенно недоверчиво взирали на наши одноверёвоч­ные «эксперименты».

«Ладно», – говорили ленинградцы, – «Посмотрим, как вы с мешками будете управляться!»

Мы понимали, что огромное количество оставленных преды­дущей московской экспедицией мешков, которые нам предстояло поднять, чтобы очистить пещеру, могло свести на нет любые технические преимущества. Но всё же надеялись на то, что удастся, вместо традиционного перекидывания мешков из рук в руки и подъёма верёвкой на отвесах, применить обычную в СРТ тактику переноски груза «на себе».

«В Перовской? С двумя мешками на человека?» – усмехался Илюхин. – «Можно, конечно. Но до-олго вам придется корячиться! Да и не везде пройдешь в одиночку. С парой-то мешков!».

И вот навеска до «сухого дна» сделана. Пришла пора испы­тания мешками. Теперь всем достигающим дна предстоит подниматься вверх, постепенно обрастая стремительно разм­ножающимися мешками. Задача заключается в том, чтобы, как можно дольше удержаться в рамках нормальной для СРТ тактики, не сорваться в навал, в глобальное перетаскивание мешков «всем миром». Между делом происходят интересные эпизоды.

Утром 23 июля сидим у кухонного огонька. Только что по­дошел Сергей Илюхин, скорректировать действия. От польских палаток появляется четверка снаряженных для штурма поляков: Анджей Чишевски, Сташек, Войчех и Ян «Ленин».

– Пошли за баллонами?

Поляки кивают, улыбаются. Использованные баллоны от ак­валангов сложены на -800.

– Когда планируете вернуться?

­– Ужин сегодня когда?

Смотрю на часы – начало восьмого.

– Думаю, как обычно, часов в 8 – 9 вечера.

– К ужину вернемся.

Поляки уходят вверх по тропе, смотрим им в след.

– К ужину! – усмехается Илюхин. – Они до куда собрались?

– До дна.

­ До дна?...

Лето уже давно переломилось к осени, дни становятся всё короче, и хотя в горах темнеет позже, чем в долине, но к 18 часам плато укрывают серые сумерки. Как-то там поляки? И вдруг замечаю вдалеке на ригеле два огонька. Кто бы это мог быть? Огоньки перемещаются, направляясь вниз к лагерю. Поля­ки! Время-то – 18.30! Весть мгновенно облетает лагерь, и все свободные сегодня от работ высыпают к крайним палаткам. Здесь же ленинградцы.

Анджей и Войчех. Подходят, с облегчением бросают в кучу вытащенного из пропасти барахла по баллону. Жмем им руки. Это своеобразный рекорд! На спуск до -950, и подъём на по­верхность двойка Чишевского затратила 10,5 часов, из которых 2 часа провела в лагере на -600. Подняли наверх по баллону и ещё по одному подняли с -800 до -400, ко дну 107-метрового колодца.

Ян со Сташеком вышли на поверхность в 22 часа, бросив свои вытащенные из пропасти мешки у палаток. Наутро весель­чак Ян предъявил собравшимся поломанный изорванный зонтик, который он специально носил на дно, чтобы преодолеть злосчастный водопад у базы на -900, под которым мы с Косино­вым так маялись со своими очками:

– Вот как надо проходить под водопадами!

Начало было сделано. Конечно, мы не избежали суровой не­обходимости перетаскивать мешки челноками, поднимать их верёвками по 107-метровому колодцу и выше, но это было не издержками СРТ, а лишь следствием выполняемой задачи: не каждый раз приходится чистить за кем-то пещеру.

Как бы там ни было, но становилось ясно, что нам нужна новая экспедиция, причём в такую пропасть, чтобы расставить все точки над «i». Такой пропастью была Пантюхинская.

В 1987 году Пантюхинская заняла почетное 2 место в мире вслед за Жан-Бернар. Мы не имели возможности попробовать свои силы в Пиренеях, но и помимо этого был ряд факторов, по которым Пантюхинская превосходила в наших глазах знаменитого короля глубин (и превосходит поныне).

Во-первых, это были не просто полтора километра глубины – это 1500 метров вертикали с единственных входом, а значит, и выходом на поверхность. Глубина Жан-Бернар от нижнего из её многочисленных входов: V-4 всего -1124 метра. То есть прохождение всей денивеляции Жан-Бернар носит чисто спортив­ный, не обусловленный объективной логикой характер. Дойти же до дна Пантюхинской можно только пройдя вверх и вниз все полтора километра её вертикалей, от первого и до последнего метра.

Во-вторых, к началу 89-го года ещё ни одна экспедиция не пробовала пройти Пантюхинскую с помощью СРТ. Это означало, что в пропасти практически отсутствовали крючья, которые можно было использовать при навеске одинарной верёвки, что значительно повышало сложность и престижность такого прохож­дения. Впервые пройти пещеру новой для СССР техникой, забить все необходимые крючья, составить описание навески и сделать это без участия зарубежных спелеологов – неплохая задача.

И я начал собирать информацию.

Одним из первых откликнулся из Киева разработчик тросо­вой техники (ТТ) Валерий Янович Рогожников:

«...По поводу Пантюхинской. Я там работал в составе ко­манды рядовым перетаскивателем снаряжения и продуктов, поэ­тому картографических и других материалов у меня не много. Высылаю схему в состоянии на 1988 год. Пещера развивается по комбинации трещин и планетарных направлений в сторону Бзыби по падению пластов. Известняки мелового возраста, ниже -1300 сменяются юрой: массивные, крупнослоистые, плотные. Крючья держат хорошо. (Приятно слышать!) До -800 воды мало. (Не ме­нее приятно!) Ко дну К-28 (-800 м) подходит приток, по ко­торому летом 1988 года пришел паводок и краска из Богу­минской – констатировал лично. (Так, а вход Богуминской на 2-3 сотни метров выше входа в Пантюхинскую – соединение мо­жет дать неслыханную глубину!...) Воды может быть много – если тают снега в верховьях и на водоразделах, но пещера не затапливается. Однако на участке ниже 1400 может затапли­ваться полностью, причём без видимых признаков в верхних ко­лодцах, откуда-то снизу. (Это тот самый случай, о котором нам рассказывали. Тогда парни более двух суток сидели в ту­пиковом гроте отрезанные тихим паводком...) Поэтому послед­ний лагерь не стоит спускать ниже -1400 – можно влипнуть. (Надеюсь, что мы вообще не будем ставить лагерь так глубо­ко...)

О лагерях. Лагерь 1 на -200 обычно использовали как пункт питания, но палатку и спальный мешок там держали все время. Лагерь 2 на -480 у «Пера» тоже использовался как пункт питания. Лагерь 3 на -650 (это перед сифоном на старом дне) очень просторный, комфортный, служит базой для даль­нейших приключений. Сифон вычерпывается за плотину – 6 часов работы группой в 3 человека, сам вычерпывал. Участок между лагерями 3 и 4 сложен для транспортировки – щели, распоры и прочие мерзости. Лагерь 4 на -850 просторный, но грязный, и шумит вода – в паводок очень шумит. (Это место получило наз­вание «Пермская база»...). Лагерь 5 на дне К-200 (Отметка -1100!) спрятан под камнем, тесноватый, но комфортный, чистый и сухой – на 5 – 6 человек. Лагерь 6 в просторной, но горбатой галерее может расположить очень много людей. Ниже стоять не стоит – может затопить, а этот лагерь ставить очень желательно, потому что выход на дно и обратно занимает часов 15. (Чёрт! Неужели придется-таки тащить базу на такую глубину?).

Вот, в принципе, все, что можно рассказать».

Лето 89-го года омрачалось неспокойной обстановкой в Аб­хазии. Это было преддверие грузино-абхазской войны, начав­шейся в 91-м. Но тогда ещё не верилось, что может быть вой­на, которая оборвёт все наши надежды на работу в прекрасней­ших пещерных районах Кавказа. И я продолжал собирать ин­формацию.

Следующее письмо от товарища по экспедиции «Снежная-81» Андрея Бизюкина пришло из Москвы. В нём ни слова не было о Пантюхинской – супружеская чета Андрей Бизюкин и Таня Нем­ченко оставались приверженцами Снежной.

«...Этим летом, в связи с абхазскими событиями, были приостановлены многие серьёзные экспедиции. У нас тоже воз­никли некоторые сомнения в целесообразности посещения Кавка­за, но доехав до Сочи, мы узнали у первого же стоявшего на вокзале милиционера, что стрельба закончилась и чачу уже продают. Узнав всё это, мы решили продолжить исследование нижних входов в Снежную. На примете были две дыры, открытые харьковскими спелеологами. Одна из них – пещера Каньон, «ги­гантская» шахта глубиной, как утверждали наши украинские друзья, -350 метров. Дальнейшее исследование пещеры приоста­новилось из-за подземного озера, преградившего путь отважным спелеологам. Именно это озеро явилось причиной нашего посещёния п. Каньон. Так как мой основной напарник Шурик (по кличке Абдула) как раз перед экспедицией схватил кессонку и чувствовал себя неважно, я настроился нырять в одиночку. Но Фортуна распорядилась иначе.

Штурм пещеры проходил спокойно и четко. Но в нижней части на последней сотке нас смутила повышенная камнепад­ность, и мы сделали откачку в сторону примерно на 20 метров. Всё бы хорошо, но сказалась неуверенность одного из участни­ков. Ему показалось неудобным транспортировать мешки по на­шей навеске, и он упустил несколько штук вниз. По странному стечению обстоятельств вниз спланировала наша кухня и мои баллоны. Примерно на 8-й секунде полета мы услышали музы­кальное сопровождение. Так мы лишились баллонов, а кастрюли, упав с 80 метров, стали квадратными. Пришлось дальнейшие исследования Каньона отложить на будущее.

Участник, упустивший баллоны, чувствуя свою вину, начал буквально рыть щели в окрестностях нашего наземного лагеря, и ему повезло. В одной из пещерок он прокопал щель, из ко­торой дуло. (Так и хочется продолжить: Он кинул туда камень, дуло исчезло!..) Щель расширили до вертикального шкурника, потом расчистили ещё три узости до состояния шкурников – все вертикальные, и вывалились в 60-метровый колодец. 16 часов штурма, навешено 200 метров верёвки, и каково же было наше разочарование, когда мы опять вывалились в то же самое под­земное озеро! Две соединившиеся пещеры тут же нарекли систе­мой Каньон-Самохват. Уточненная топосъёмка показала глубину -291 метр – в отличие от харьковских 350.

Кстати, как ты думаешь, почему ошибка в топосъемке, на­чиная ещё, наверное, с КиЛСИ, бывает только в сторону боль­шей глубины? Может, это подземная атмосфера влияет?

При подъёме наверх на -70-м метре пещеры Самохват был обнаружен новый ствол. Шикарный колодец 40 метров и диа­метром 15-20 метров. Но, чёрт побери, и этот ствол вывалился в это же озеро! Заколдованное озеро. Трехствольная система Каньон-Самохват при нанесении её на орографическую схему района и план Снежной находится практически над залом «Икс». Представляешь, если она пойдет, то – примерно 500-метровая дыра, и ты – в зале «Икс». И это вместо длинного и утоми­тельного пути, каким пользуются традиционно!

После всех этих неудач у нас осталась последняя надежда – пещера Ветерок, находящаяся в соседней балке на 100 метров выше Каньона. Мы прошли её до -140 метров и остановились в большом обвальном зале, примерно 17 на 30 метров. От бе­зысходности народ начал копать, почувствовали ток воздуха, завал начал поддаваться. Сейчас пройдено 85 метров в глубину завала – ход идёт по руслу паводкового ручья. Пещера медлен­но, но продолжается. Когда мы её проткнем, то пригласим те­бя, Костик, сделать траверс Межённого-Ветерок. От Ветерка до Дурипша – 1,5 часа ходьбы!

Таня все это время провела в Словакии, посещая их пещеры и изучая методы расширения узостей с помощью портативного молотка-перфоратора и взрывчатки.

Заканчивая, скажу о планах. В июле-августе 89 года со­бираемся работать по поиску верхнего входа в Снежную с применением активных средств, в частности, чехословацкого портативного отбойного молотка. Если у тебя есть в заначке какие-либо способы расширения узостей, ты мог бы их опробо­вать на вершине Хипсты. То что верхний вход в Снежную су­ществует, это очевидно, надо только его пройти. Мы приглаша­ем всех друзей и хотим ещё раз попытать счастья. Если ты ещё не утратил надежды, что Снежная может быть всё-таки первой в мире, то присоединяйся к нам.

До встречи на Кавказе! Андрей. Таня».

На Кавказе мы не встретились. Наша экспедиция, организо­ванная и проведенная Юрой Бессерегеневым, совместно с моск­вичами и бельгийцами снова работала в Перовской. Другая ко­манда во главе с Андреем Волковым и Виктором Фитисовым сде­лала прохождение Киевской. Но основная часть спелеологов клуба была втянута в хозрасчётную деятельность, красила мосты, здания и металлоконструкции в Усть-Каменогорске. По той же причине мне не удалось поехать и на Международный Спелеологический Конгресс в Будапеште, где побывали многие мои друзья из других городов Союза. В спелеологическом плане сезон-89 для меня практически пропал.

Тем ярче из заветного далека светила Пантюхинская, ко­торую по многим причинам необходимо было «делать» именно в следующем 1990 году. Не позже. Промедление было подобно поражению, так как могли пропасть многие резоны, украшавшие эту задачу.

Зима 89-90 принесла новые известия и ряд событий, ут­вердивших меня в уверенности относительно задуманного. В на­чале января пришло письмо керчанина Сергея Клименко, в ко­тором он сообщал, что глубина Пантюхинской -1571 метр. Вопреки официально продекларированной до сих пор цифре -1508. Керчане и Новокузнецы не сомневались в своих измере­ниях. Но большого значения это уже не имело, так как зимой французам удалось закрепить свое преимущество в Жан-Бернар.

Пиренейский супергигант перешагнул ещё один фантастический рубеж – 1600 метров. Теперь денивеляция Жан-Бернар достигла 1602 метра. Но – это были 1602 метра, а не -1602 метра. Пантюхинская до сих пор оставалась непревзойденной в классе су­пергигантов с одним входом.

Как тут было не вспомнить слова болгарина Мартина Тран­теева: «Световний уровень для нас – как горизонт: едешь, едешь, а он все удаляется!»

Далее получаю долгожданное письмо из Симферополя. Но в ответ на мою просьбу помочь материалами мой «сокоешник» по ВИПу на Алеке, врацанской Школе спелеоспасения, Бах­чисарайскому слету симферополец Володя Кузнецов отреагировал несколько странно.

«Председателям МКК, Руководителям спелеопоходов высшей категории сложности.

Крымская областная комиссия спелеотуризма совместно с клубом спелеологов «Бездна» г. Симферополя, клубом спелеоло­гов «Карст» г.Керчи в период с 1 июля по 15 сентября 1990 года проводит комплексную экспедицию в районе Западного Кав­каза, Бзыбский хребет.

Целью экспедиции является дальнейшее изучение пещеры В. С. Пантюхина и пещеры Богуминская... Руководителями экспе­диций являются Пантюхин Г. С., Кузнецов В.С. (Симферополь) и Клименко С. И. (Керчь). Просим сообщать спелеогруппам, со­бирающимся работать в указанных пещерах, о наших планах».

И больше ни слова. Предупреждение это я понял так: «Му­жики, не путайтесь у нас под ногами». Дружба дружбой, а рекорды врозь? Ладно, и на том спасибо.

Буквально следом ещё одна тревожная весть, на этот раз от тбилисского сибиряка Василия Васильевича Вилисова, с лег­кой руки Резвана окрещённого Васей-в-кубе.

«Спасибо за Новогодние поздравления! Открытку от тебя получил в свой краткий приезд в Грузию на Новый год. Сейчас работаю в Сочи, январь буду здесь, а в феврале еду в Красноярск работать инструктором к Гене Иконникову. Он со­бирается делать семинар с уклоном в СРТ и приглашает ребят из Болгарии. Возможно, ты будешь?

Летом ребята-французы немного поучили нас своей технике. Был профессиональный преподаватель из национальной школы спелеологии... К большому сожалению, информацией по Пантю­хинской не обладаю. У меня была карта до -620, я отдал её по окончании экспедиции. Навеску делали ребята из Франции. За­бивали стандартные СПИТы – всего около 30 штук. До -600 метров пещера сплошь вертикальная – навеска была также сплошная: ни в одном месте не отстегивались от перил. Фран­цуза пробили и навесили отлично – чувствовался очень высокий опыт.

Подходы к пещере элементарные – со стороны Рицинского шоссе у остановки «11 км» мост через реку Бзыбь: место назы­вается «Джирхва-ГЭС». И далее по правой стороне реки и вверх в горы – дорога единственная. С хорошим грузом – за день у пещеры: высота 1800 метров. Лагерь огромный, вода рядом – источник Азырцых. Думаю, что в августе у тебя не будет проб­лем – там будут работать ребята из Крыма, они располагают всей необходимой информацией.

Я в курсе, что в конце июня-90 в Пантюхинскую собираются поляки – до дна. В сентябре туда же идёт совместная словац­ко-бельгийская экспедиция. Июль-август просили не занимать крымчане. Думаю, что нужно с ними списаться. Я всё лето буду на Бзыби – могу на месте помочь с показом района и т.д.

Кстати, временные данные: выемка снаряжения с -550 проводилась вшестером – 4 француза и мы с Володей Глиновым – общее время 6 часов.

До встречи! Вилисов».

Та-ак. Время шло уже «на минуты». Оказывается, пока мы красили мосты, летом 89-го Пантюхинскую решила покорить экспедиция Болгарской Федерации во главе с её председателем Трифоном Трантеевым. Были приглашены французы. Объединенная команда прибыла в Абац, усилиями французов сделала навеску почти до «старого дна», но потом начались сбои в болгарской команде. Кто-то там психологически сломался. Или не захвати­ли достаточное количество болгарского коньяка «Плиска», без которого, по моим впечатлениям, не обходится ни одна крупная болгарская экспедиция. В общем, французам совместно с «груз­инами» Васей Вилисовым и Володей Глиновым пришлось не только навешивать, но и вынимать снаряжение, и болгарская попытка с треском провалилась. В довершение бед на спуске с плато экс­педицию обворовали местные жители.

«Представляешь? – рассказывал потом Вилисов. – Украли не что-нибудь, а пластиковую бочку, в которой была вся экспедиционная видеоаппаратура. Случайно, конечно! Так вот, шмотки все унесли, а аппаратуру выкинули тут же в кустах, через сотню метров от стоянки. Видимо, не знали, что это та­кое. Дети гор!»

Пантюхинская отбила первую атаку иностранцев. Но на дол­го ли хватит её упорства? Надо было торопиться.

* * *

Геннадий Сергеевич Иконников, спасибо ему, пригласил ме­ня поработать инструктором на СРТ-семинаре, и я поспешил в Красноярск. Не будет преувеличением сказать, что красноярс­кие встречи в феврале 1990 заложили краеугольный камень в до того времени хлипкое здание будущей экспедиции.

Семинар был организован с размахом. Болгарских гостей снимало телевидение, газеты писали: «Красноярские спелеологи прокладывают путь в Европу!» Удалось даже покатать болгар на мотодельтаплане – Иконников был на высоте.

В моем блокноте записано: «Вот и дожили! Сидит Всесоюз­ный семинар, от Ростова до Владивостока, и слушает СРТ..».

А послушать было кого.

Из далекой солнечной Болгарии приехали родоначальник болгарского СРТ Петко Недков и мой старый знакомый по Враце и Софии Мартин Трантеев. Петко – живая легенда, автор «Азбу­ки одинарной верёвки», первой книги по СРТ, которую я перевёл в самом начале нашего одноверёвочного пути. Его ви­давшее виды снаряжение, лекции и рассказы дышат историей, далекими от нас временами, когда Недков со товарищи начинал в Болгарии переход на европейскую, мировую спелеотехнику. Далекими? Так кажется. Ну, 15 – 20 лет. Многие из нас тогда уже работали в пещерах. А вот поди ж ты – болгары раньше сориентировались!

Мартин вместе с капитаном болгарской команды «Снеж­ная-86» Орлином Атанасовым прошлым летом побывали в Алжире, в глубочайшей пропасти Африки Ану Иффлис, известной также под именем Гуффр де Леопард (-1159 м).

Вася Вилисов прибыл в шикарном французском снаряжении и с приятными впечатлениями от французской техники в Пантюхин­ской.

Характерным было посещение нас во время учебно-тренировочного выхода в пещеру Кубинская известным в спе­леологических кругах красноярцем Захаром Залиевым («Дуб­лянский тут нападает на спелеологов, – пошутил Резван на Со­чинском Совещании. – Был бы Захар Залиев, он бы показал ему определенную часть тела!»). Захар был известен не только крутым сибирским характером, но первопрохождениями на Кавка­зе, а также яростным неприятием СРТ в пользу старых со­ветских спелеоканонов. И вот приехал – вода камень точит.

Бирюса! Кто из сибирских спелеологов не помнит дороги по льду Красноярского водохранилища к Кубинке – глубочайшей пещеры Восточных Саян? Даже затопленная водохранилищем, с -274 до -207 метров, Кубинская осталась одной из интереснейших пещер района.

Двухэтажная изба у пещеры вписана в хвойный лес на заснеженных склонах с красноярской любовью: нижний этаж – печь, стол, лавки, верхний – нары, спальный этаж.

Особо примечателен туалет на четыре «очка», выпиленных в виде карточных тузов: червового, пикового, бубнового и даже трефового, расположенных квадратом. По центральной оси сим­метрии этой замечательной постройки подвешена корабельная рында – колокол, которым, на порядочных судах, как известно, отбивают склянки. Вся соль этой штуки, заключалась в том, что как бы ни мостился посетитель, как бы ни осторожничал, не задеть рынду было практически невозможно – и тогда над лесом, вызывая понимающие улыбки семинара, плыл громкий, пе­чальный и чистый, как истина, звон.

Самые интересные разговоры получались, конечно, после семинарского отбоя, у пылающего перед избушкой костра. Ласко­вый февральский морозец холодит спирт, Иконников тонко режет медвежатину, открывает банку с сибирским папоротником собственного приготовления.

– Гуффр Леопард мы прошли только до -500, – говорит Мартин.

– Много воды?

– Много кушаем! За 9 часов сделали навеску и подошли к неудобной узости. Снимаешь всё снаряжение, протискиваешься вертикально вниз и выпадаешь в камбана... м-м...

– Колокол, – подсказываю я.

– О! Колокол. Висишь в пустоте, и нужно как-то снова на­деть обвязки и другое. Мы прошли, а двойка Орлина – никак! Пришлось закончить прохождение. А как мы потом вылезали из этой ловушки! Спелеологу много кушать вредно!

– Лучше много пить! – говорит Захар.

Сибиряки учат болгар пить не разведенный спирт. Обмен опытом – не всё нам учиться! Похоже, что братья-славяне осваивают нашу технику гораздо быстрее, чем мы СРТ. Закусы­ваем строганиной из медвежатины и папоротниками.

– Папоротник у тебя, Сергеич! – Вася причмокивает и кача­ет головой. – Можно понять, почему японцы его на свои «тойо­ты» выменивают!

– Снега в этом году много, и стенка на входе в Кубинку во льду, – говорит Иконников.

Кубинская начинается окном в известняковой скале, от­весно, на десятки метров, обрывающейся к заливу. Пришлось ещё на подходе к пещере навесить длинные перила. Кто-то, го­ворят, уже летал отсюда вниз, к Красноярскому морю.

– О, лёд! – говорит Мартин, нажимая на медвежатину. – Мы были в Греции, Проватина.

Где ты, Греция? Проватина – удивительный карстовый коло­дец общей глубиной -407 метров всего с одной наклонной обле­деневшей полкой на глубине -158 метров – знаком нам только по описаниям. Греция... Над нами морозные звезды Бирюсы.

– Я спустился на ледник и решил фотографировать. Там та­кое зрелище! От рапели отстегнулся и остался на осигурителен ремык на парапети...

­ ... На самостраховочном усе на перилах, – перевожу я. Благоприятное воздействие алкоголя на уровень моего понима­ния иностранных языков неоднократно приводило меня в прият­ное изумление.

(Как-то Резван рассказал анекдот: «Подходит иностранец к милиционерам и по-английски что-то спрашивает. Милиционеры не понимают. Тогда иностранец повторяет вопрос по-немецки. Милиционеры не понимают. Иностранец повторяет вопрос по-французски, потом поочередно ещё на нескольких языках, но, ничего не добившись, вынужден уйти.

– Надо иностранные языки учить! – говорит один милицио­нер другому. – А то плохо – ничего не понимаем.

– Ха, этот вона сколько языков знал – ему это помогло, что ли? – отвечает второй».)

Петко Недков одобрительно смеется, а Мартин продолжает:

– Перила спускались по леднику к началу следующего от­веса, и были закреплены на ледовых крючьях. Только вытащил фотоаппарат, и... поскользнулся. От рывка вылетел изо льда верхний крюк, и я полетел вниз. Знаешь, почему не упал?

– Ну?

– Перильный узел с крюком застрял в моем самостраховоч­ном карабине! А перед этим так ударил мне по каске, я думал пробьет. C тех пор люблю большие узлы и маленькие карабины!

– На одном из семинаров, – говорит Иконников. – У нас в Кубинке девица упала – со дна Третьего колодца в грот Фиде­ля...

* * *

Я помню, за этот случай Иконникова чуть не дисквалифи­цировали. Я никогда не мог понять такого понимания от­ветственности руководителя: разве можно уследить за каждым поступком подчиненных (участников семинара, членов группы, работников предприятия – неважно), тем более, все – взрослые люди. На мой взгляд, руководитель несёт ответственность только тогда, когда подчиненные точно выполняют его прямые указания и в этих указаниях заключен потенциал, приводящий в итоге к аварии. Или если руководитель не совершает каких-либо действий, которые обязан был совершить по своему рангу и положению, что тоже становится причиной происшествия.

В туризме не до тонкостей! Девица пошла не тем ходом, и по собственной неосторожности упала в отвес. Что здесь за­висело от Иконникова? Начальник школы не может одновременно находиться рядом с каждым слушателем, всех вести за ручку и лично страховать. Все были проинструктированы, всем прочитан курс безопасного поведения под землей, ориентирования и страховки.

– ...Из города вызвали скорую, – продолжает Иконников. – Медичка такая отважная попалась – согласилась идти в пещеру!...

И снова наплывают видения, разбуженные иконниковскими рассказами. Западный Кавказ, Алек, сумерки. По заросшей скользкой от грязи тропе, которую с топорами в руках расчи­щают два отделения, мы, личный состав спелеосеминара СИП-83, несём носилки. Обломком дерева ударило по голове 15-летнего саратовского паренька. У Барибана из кромешной уже тьмы по­являются белые халаты: двое медиков – парень и женщина. Они склонились над пострадавшим, а мы толпимся вокруг – в своих резиновых сапогах, штормовках и анораках, прорезиненных костюмах, с налобными фонарями. Мы специально готовились к таким делам. А они – эти люди в белых халатах? Я смотрел на тонкую спину женщины, и вдруг увидел – она была в белых ту­фельках-лодочках, едва видных из облепившей их кавказской глины. Тот, кто был на Алеке у Барибана, может представить, что значит в сезон дождей подняться по этой тропе. Ночью. В туфельках-лодочках на босу ногу!

– Надели на докторшу обвязки, – продолжает Гена. – Я схватил чемодан с медикаментами, и бегом к пещере. Спустил её в Первый отвес, 23 метра...

А мне вспоминается прошлый май, когда мы после Сочинско­го Совещания оказались на алекской «спасаловке» у Ручейной, где сломал ногу новомосковский спелеотурист. Доктор ехал с нами – парень довольно плотный, крепенький, горным туризмом занимался и даже в пару колодцев спускался. Но ведь это Ру­чейная! Одеваем доктора в шерстяное бельё, резиновый гидро­костюм, защитный комбинезон, обвязки и т.п. И такая же, как сейчас на Бирюсе, непроглядная ночь. Только вместо искристо­го снега – тонкая водяная пыль моросящего над лесом дождя.

Что стоило нашему доктору, продравшись через 300-метровый шкуродер с ручьём на дне, спуститься на -300, где на слиянии с Заблудших стоял подземный лагерь ново­московцев, можно догадаться по тому, что осмотрев в палатке подземного лагеря пострадавшего и не обнаружив у него ничего сколько-нибудь серьёзного, доктор пришел в ярость. Очевидцы рассказывали, как он с самым зверским выражением лица схва­тил пострадавшего за больную ногу и принялся её крутить из стороны в сторону, яростно вопрошая:

– «И это – перелом?! И это – перелом?!» Пострадавший новомосковец орал и вырывался. «Не-ет!» – кричал доктор.

– «Дайте-ка я ему всё-таки что-нибудь вколю! Я сюда зачем шёл? Где моя аптечка? Где мой шприц?!» В результате такой психотерапии новомосковец выско­чил из Ручейной своим ходом, лишь с небольшой поддержкой сопровождающих. Спасибо вам, Люди в белых халатах, не забыв­шие клятву Гиппократа!

... – Докторшу я спустил, – Иконников недвусмысленно тя­нется за фляжкой. – Сам схватил чемодан с медикаментами. Ро­гатку у кого-то из слушателей взял – здоровенную такую! В общем, на самом верху – сам не понял как! – выпустил я из руки рапель и сквозанул вниз с этим чемоданом – только свист!

– Так как же ты?...

­ Повезло. Верёвка подо мной от такого «спуска» пошла винтом, и узел на конце каким-то чудом залетает в расщелину метрах в двух над дном колодца. В этот корем я и сел со все­го размаху! Спасибо узлу – пришлось бы меня соскребать со дна колодца: 23 метра всё-таки...

­ С этими узлами всегда приключения, – усмехается Ви­лисов. – Я тут слышал, прошлым летом как-то, после Сочинско­го Совещания наш друг по Алеку Артур Шмигельски в Испании упал, где-то на -400. Достали живого, сейчас уже здоров, на­верно. Так вот – официальная версия падения – отказ света, падение из-за потери ориентировки. А мужики-поляки потом рассказывали, что всё было банально: Артур не завязал узла на конце верёвки, сам с её конца и загремел. Так ещё на­варился на этом деле – страховку получил!

Ночь придавливает морозом, звезды становятся ниже и ярче.

Благословенна будь, Бирюса!

Болгары – болгарами, но самым интересным для меня оказа­лось присутствие на семинаре спелеологов из Новокузнецка. На несколько дней заскочил на семинар один из зачинателей ново­кузнецкого спелео Евгений Галошин, а в составе участников обучались СРТ кузнецкие лидеры новой волны: Игорь Романенко, Владимир Параконный и Павел Куришко.

– Что ты страдаешь от недостатка информации по Пантю­хинской? – сказал как-то Вася. – Вон, Галошин ее, как свою пятерню, изучил. Потолкуй с новокузнечиками.

В Галошина я вцепился мертвой хваткой. Молодец, Женя. Не поленился добрых 3 часа на память рассказывать мне описание пропасти, дотошно, по колодцам. Я записывал, зарисовывал, и постепенно получил прекрасное описание Пантюхинской.

Здесь же я сделал ещё одно неожиданное для себя открытие. Керчанин Сергей Клименко – новокузнецкий спелео­лог, а сами новокузнечане в течение ряда лет работали в Пан­тюхинской в составе комплексных экспедиций, оставаясь при этом почему-то в тени. Всех мы знали – симферопольцев, керчан, киевлян, даже пермяков – а вот новокузнечан нет.

Галошин подтвердил цифру, присланную мне Клименко -1571 метр в Пантюхинской, и уехал. А я стал пристально пригляды­ваться к новокузнецкой троице, заметно выделявшейся из состава семинара какой-то солидной обстоятельностью и хват­кой. В первом же звуковом контакте выяснилось следующее:

Во-первых, новокузнецкая команда собиралась в Пантю­хинскую в августе-90, в составе той самой комплексной экспе­диции, о которой меня «предупредили» из Симферополя.

Во-вторых, новокузнечане составляли её ядро и отвечали за подземное питание, в чем были заслуженными мастерами.

И в-третьих, парни оказались не из стеснительных, и с хо­ду загорелись идеей «пройти» Пантюхинскую одинарной верёвкой.

Здание будущей экспедиции получило твердый фундамент.

П Е Р В Ы Й  А К К О Р Д.

Какой нас чёрт сюда занес?

У нас, наверно, с головой не всё в порядке.

Над головой десяток гроз,

Снаружи жуть, водохранилище в палатке,

Хоть говорил старик-абхаз,

Что будет солнечно и небо будет чисто.

Ах, этот Западный Кавказ –

Места паломничества спелеотуристов [1]!

Грех жаловаться, с погодой нам до поры везло.

...Стоя над небольшим отверстием на дне неприметной карстовой вороночки, трудно представить, что здесь начина­ется одна из глубочайших пропастей мира. Белые глыбы извест­няка, серая мемориальная плита с именем Вячеслава Серафимо­вича Пантюхина, зеленые колючки вокруг и неумолчный звон кузнечиков. За ближними лесистыми отрогами нашего хребта бездонно уходит вниз ущелье Бзыби, за которым в ясную погоду сказочным миражом высятся белые скальные пики Арабики.

Сказать, что Пантюхинская начинается паршиво, значит, ничего не сказать. Нет, есть, конечно, и более «приятные» входы, но... Торопись, не торопись, старайся, не старайся – до первого стоящего отвеса – час. Час по узким ходам, небольшим колодчикам, уступам, щелям, ползком и лазанием, пеш­ком и на распорах. Хочешь, не хочешь – час. И только тогда перед тобой распахивается желанное устье 107-метрового ко­лодца.

Курим с Парконным в небольшом расширении на краю. Из ко­лодца знакомо тянет ветром и холодом. Небольшая табличка на левой стене напоминает о разыгравшемся здесь в прошлом году несчастьи.

– Чёртова ползучка, – говорю я. ­– Такой колодец испорти­ла. Представляешь, с земли – и сразу бы, а?

– Мы тут расширили, когда парня этого тащили, – Володя, щурясь от моей карбидки, кивает на табличку. – А то вообще была тоска. Сейчас-то прямо проспект.

– Хм, проспект... Как он упал?

­ Точно, конечно, никто не знает. Их группа шла вниз, он был предпоследним, а наверху Виталий Палыч, ну Рыбальченко наш, оставался. Парень этот здоровенный был, тяжёлый, да ещё мешков кучу нацеплял... Он недалеко отошел, верёвка над ним лопнула. Самостраховка под таким весом не сработала. Ребята со дна колодца видели искры ­– самостраховочный зажим по тросу скользил. Корпус чуть ни наполовину распилило. А мы как раз снизу подходили, на выход поднимались. Он, считай, сто метров падал... Такие дела.

Табличка на стене смотрит в спину. После той аварии но­вокузнечанам в Пантюхинской вдвойне тяжело – тем более решиться на одинарную верёвку. Есть как сторонники, так и противники этих мемориальных табличек, по красноярскому примеру отмечающих в пещерах места трагедий. В Заблудших на дне К-20 навеки выбито в ме­талле имя Мишани Потехина. И все же я считаю, что место та­ким табличкам наверху, у входа. Там, где больше бывает лю­дей. Там, где таблички эти, напоминая об опасности, ещё оставляют возможность не вступить в игру. В пропасти эта па­мять даже самым толстокожим из нас давит на психику, расша­тывая столь необходимое внутреннее равновесие.

...Похоже, французские крючья нам не помогут. Вот уже часа два по очереди болтаемся с Параконным в кажущейся без­донной трубе К-107, забиваем свои. По рассказам Васи Вилисо­ва, лидер французов использовал два скай-хука. Ему удалось, поочередно цепляясь ими, в самом верху колодца уйти далеко в сторону. В результате французская навеска из К-107 сразу же, минуя перильный участок на дне, ушла в следующий за ним 47-метровый колодец. У меня скай-хук – «небесный крюк» толь­ко один, и я остро чувствую этот пробел в собственной эки­пировке. Мне удается маятником отойти в сторону от капели, но и только. Что ж, это и к лучшему – не будет искуса искать французские крючья.

Один из нас бьёт, второй мёрзнет наверху колодца. Московские «спиты» в скалу идут неважно, быстро тупятся, но делать-то нечего! Других крючьев у нас нет. Постепенно ухо­дим по стене всё дальше влево, избегая опасности получить камень из-под ног выше идущего. А на душе – песня! Мы в Пантюхинской! Высматривая место для очередного крюка, сильно откидыва­юсь от стены, озираюсь. Слева какое-то окно или ниша. Загля­нуть? Подтягиваюсь, на скай-хуке, ухожу маятником, ещё нем­ножко, ещё. В ярком свете карбидки видимость исключительная. Как Параконный работает со своим «электробычком»? Вот и ни­ша. До неё ещё с метр гладкой белой плиты. Выбираю зацеп, подтягиваюсь, и... чувствую, как эта белая плита вдруг начи­нает подаваться от стены. В страхе отшатываюсь, едва не сорвавшись с маятника. В клекоте осколков плита летит вниз. Уфф!

Мы не первые в пропасти, но отличаемся от первопроходцев только знанием её принципиального строения и некоторых по­тенциальных опасностей и сложностей. Трассу нам приходится пробивать по нетронутым, никем не чищенным от готовых сорваться камней стенам. Забиваю последний свой крюк и под­нимаюсь к заиндевевшему над колодцем Вовке. Смена.

* * *

Мы отступаем, так и не добравшись до дна К-107. Собственно, верёвку мы навесили, но последний пролёт велико­ват – надо бы разбить ещё на пару участков. Восемь часов работы, хватит. Если учесть, что мы пробили крючьями и на­весили входной меандр и большую часть колодца – нормально. Для первого дня, для акклиматизации. О, если бы не этот час обратной корячки! Наверху

К-107 встречаем двойку Шалы­га-Куришко с телефоном. О! Телефона-телефона, чукча кушать хочет!..

...Зато мы так оснащены,

Что позавидуют японцы в Гималаях:

Есть у начальника штаны

И даже рация – нас это окрыляет!

Вот время выхода на связь,

И снова: «Лагерь? Я – пещера!» – «Да заткнись ты!»

Ах, этот Западный Кавказ ­–

Места паломничества спелеотуристов!

Экспедиция только начиналась. Основные подземные приклю­чения были ещё вперёди.

Мы крюк вбивали целый день –

Скала, конечно же, не пень,

Хоть крюк московский – дребедень,

Но мы забили.

Потом вернулись на-гора,

И каждый думал – Ну, ура!

Навеска есть,

И завтра мы в дыру попилим.

Но Паша вдруг,

Хороший друг!

Из стенки выдернул тот крюк.

А почему?

Да потому.

Он не понравился ему [2]!

На пятый день штурма экспедиция, едва начавшись, закача­лась на грани поражения. Поднимаясь по К-107, Паша Куришко один за одним вырвал два забитых нами с Параконным крюка. Его группа возвращалась налегке, и Куришко шел последним. К этому времени мы забили почти три десятка крючьев и достигли старого дна пропасти перед сифоном на -650. Верёвки навеше­ны, часть снаряжения для дальнейшего штурма заброшена в пещеру, установлен подземный лагерь перед сифоном и вдруг...

Крючья не просто выпали из породы – они раскрошились, лопнув вдоль по оси. Весть мгновенно облетела лагерь, и вот – консилиум. В чем дело? Все припасенные нами крючья из од­ной партии, купленной мною в Москве в декабре прошлого года. Если все они поражены одной и той же болезнью, не только дальнейшее продвижение становится смертельно опасным, но и задача извлечения из пропасти навешенного и заброшенного снаряжения становится архисложной.

По очереди рассматриваем злополучные обломки, перебираем ещё не использованные крючья. Выглядят они вполне нормально. Надо пробовать, ставить эксперимент. И вот около небольшого скального обнажения в чёрте лагеря застучали молотки.

Куда деваться? Мы, сопя,

Забили крюк, не торопясь,

Забили новый крюк и шли с довольной рожей.

Рожденный ползать – знает всяк,

Коли, конечно, не дурак, –

Летать не должен.

... Хоть, конечно же и может.

А Серьга вдруг,

Отличный друг!

Взял да и выломал тот крюк!

А почему?

Да потому.

Летать понравилось ему!

Пока колотим экспериментальные крючья, выясняется ещё один факт. Оказывается, Сергей Шалыга тоже выломал крюк, но по ка­кой-то причине мы узнаём об этом только сейчас. Все мужское население лагеря скучилось у изрешеченного крючьями камня, женщины и дети опасливо поглядывают на нас от палаток. Что и говорить, ситуация нешуточная. Здесь же лидер керчан Сергей Клименко, руководители феодосийской команды Женя Дубинин и Андрей Леонов. Феодосийцы стоят лагерем чуть в стороне и оказывают нам поддержку в выполнении текущих работ в пропасти.

Крючья забиты. Теперь надо рвать. Юра Бессергенев со­бирает все наличные стальные карабины, состегивает их в тяжелую цепь – один конец в ушко крюка, другой на скальный молоток: поехали!

Так и есть. Добрая треть забитых крючьев не выдерживает жестких ударов цепи. Повреждения те же – трещины и сколы по оси. Выясняем и видимые причины. Практически у всех крючьев внутреннее отверстие на доли миллиметра сбито в сторону от­носительно тела крюка. Результат – ослабленная зона по тон­кой стенке, разрушение. Это катастрофа.

Что же всё-таки делать???

Если дело не заладилось в самом начале, оно так и норовит продолжать в том же духе. Замечали?

Наши приключения начались ещё в Адлере. Сначала перевол­новались из-за забастовки на железной дороге: основной экспедиционный груз прибывал в Адлер поездом через Москву. Но обошлось. На полянке у вертолётного поля выросла куча разноцветного рюкзачно-мешочного барахла. Страшно рад видеть Резвана. Ба-а! Иконников! Вот уж действительно, Адлер – перекресток всех дорог. Подъезжают из Леселидзе Вася Вилисов с председателем кооператива с громким названием «Арабика». Пока они перепираются с Сергеем Клименко о правах на приоритет посещения Пантюхинской, снимаю всю компанию на ви­део. Резван обнимает Любу и победно смотрит в объектив ка­меры. Я снимаю, а Володя кивает Любе в мою сторону:

– Он из Казахстана, до него доходит медленно, ме-едленно так – от ног к голове!

Я передвигаю трансфокатор, и Резван шутливо отшатывается:

– О, дошло. Сейчас он переключит эту штуку на стрельбу!

Всё вроде бы складывается, но наши волнения ещё не кон­чились. Мы ждём самолет, которым из Ижевска должна прибыть наша верёвка. Дернул же меня чёрт пойти на эту авантюру! В начале лета на Кырк-тау работала наша совместная с ижевцами и москвичами экспедиция. До того ижевцы приезжали к нам учиться СРТ, в общем, мы подружились, что называется, клуба­ми. На красноярском СРТ-семинаре Саша Чепеленко, известный в спелеокругах под прозвищем Чапай, договорился с Мартином Трантеевым о том, что болгары поставляют в начале лета партию болгарской верёвки. Болгары брались привезти верёвку в Адлер, а у ижевцев возникали проблемы с её вывозом далее в Союз. Так или иначе, но мне в голову пришла изящная комбина­ция, по которой мы привозили на Кырк-тау свою верёвку, а взамен перед Пантюхинской получали в Адлере болгарскую. Дальнейший размен не казался сложным, но зато обе экспедиции значительно экономили на перевозке доброй сотни килограммов верёвки каждая.

Мы выполнили свои обязательства, но дальше... Болгары не сдержали слова, и верёвку в Адлер не привезли. Результатом лихорадочного обмена телеграммами с Ижевском, стало обещание Чапая прислать нашу верёвку попутным авиарейсом.

Мы ждали самолеты из Ижевска, встречая каждый рейс, оставили в порту даже особую группу, которая потом была вы­нуждена догонять основную команду, и... не дождались. Череленко подвел нас серьёзно. Мы лишились километра проверенной импортной верёвки – половины всей навески на Пантюхинскую. И только запасливость Сереги Клименко спасла экспедицию от краха в самом начале: керчане на всякий случай захватили три новенькие бухты белоснежной нашей родненькой советской верёвки! Вот уж точно – запас карман не тянет!

Экспедиция была спасена, и даже слухи о том, что из-за абхазской напряженности вертолётчики не возят спелеологов на Бзыбь, не смогли испортить наше настроение. Тем более, что вертолёт всё-таки дали. В итоге весь груз, а также женщины, дети и «немощные старики» были в четыре летки заброшены на Абац, где нас уже встречали гостеприимные феодосийцы.

В каждой бочке меда есть местечко для ложечки дегтя.

Вертолётчики выбросили нас гораздо выше лагеря. В итоге заботливо посаженные в вертолёт женщины и старики в семь хо­док таскали несметные чёртовы мешки к базе, в то время как основная мощь и гордость экспедиции не сказать, что не по­тея, но налегке поднималась по тропе на хребет. Впрочем, за удовольствие посмотреть с воздуха Бзыбское ущелье и окружаю­щие хребты стоило и потрудиться.

* * *

Новый удар оказался тяжелее. Московские крючья...

И снова нас выручили друзья. Решение проблемы оказалось простым до невероятности. В самый разгар всеобщего уныния, Андрей Леонов вдруг протянул на ладони черноватый металли­ческий цилиндрик:

– Мужики, а если наши попробовать? Мы перед выездом за­казали штук сто – вот таких.

– Ну-ка, ну-ка? – Бессергенев, наш главный механик и эксперт, ухватил феодосийский крюк, и без лишних слов направился к «испытательному камню».

И снова застучали молотки. Феодосийские крючья держали! Из трех наудачу выбранных и забитых крючьев не сломался ни один. Более того, крючья не тупились и «лезли» в известняк в два раза быстрее московских.

– Ве-ещь! И как вы их делали? – просветлевшие взоры обращены на смущенно улыбающихся феодосийцев.

– Известно как! Отдали французский образец слесарю дяде Васе. Есть у нас такой умелец. Ну и... вот!

И снова крики:

– Мать, мать, мать!

– Ты, Федя, крюк заколошмать!

– Да не московский крюк!

– Давай феодосийский!

Ошибки нет, ведь перед тем

Проверил Юра, что рентген,

Промяв те крючья, как в закусочной сосиски!

Но Генка вдруг,

Вот тоже – друг!

Он взял и выдернул тот крюк.

А почему?

Да потому.

И сам я толком не пойму!

Гена Ледовских вырвал крюк при спуске где-то на -500, правда, случилось это уже на завершающей фазе экспедиции. Крюк вылетел, верёвка сыграла маятником. Оплетка была содрана чуть ли не на полуметре, но рыжая польская верёвка выдержала рывок, и Гена отделался легким испугом. Но это бы­ла уже обычная работа и обычная авария, полностью исключить возможность которой невозможно при любой технике.

А пока мы предпринимали отчаянные усилия, чтобы на­верстать упущенное время. Бракованные крючья свели на нет нашу пятидневную работу, если не считать того, что многие верёвки и снаряжение были уже заброшены в пещеру.

После долгих сомнений было решено пойти на риск. Утром 6 августа в пропасть уходили две двойки: нам с Бессергеневым предстояло забивать новые крючья, начиная от входа, а Федору Рыльскому и целиноградцу Сергею Вержанскому – спуститься до самого конца навешенной части пещеры и начинать замену крючьев снизу вверх. Этой двойке доставался основной риск – спуститься на -600 по ненадежным московским крючьям. Мы рассчитывали, что крючья в большинстве своём всё же выдер­жат, а мощные польские верёвки, навешенные на этом участке, оставляли запас прочности на случай возможного срыва.

Так, пропустив вперёд быструю и легкую по весу двойку Кузмича, мы с Юрой начали новую обработку отвесов Первого каскада Пантюхинской. Феодосийские крючья оправдали наши на­дежды. Там, где мы с Параконным тратили по полчаса на крюк, мы с Юрой, действуя параллельно, продвигались вчетверо быст­рее.

Особо запомнились два следующие один за другим колодца со щелями в верхней части где-то на -250. Первый из них начинается коротким горизонтальным лазом, в средней части кото­рого кто-то удивительно бездарно забил крюк. Изрядно, видно, попотел, чтобы забить крюк в такой узости! И вот теперь, проползая по щели, вы неизбежно натыкались на этот нелепый крюк, застревали и, болтая над колодцем ногами, припоминали родословные щелей, крючьев и дураков с молотками. Со сла­дострастным наслаждением переделываю эту дурнавеску, и дого­няю Юру на дне колодца перед следующей, более протяженной щелью.

Перила с понижением уходят в вытянутую вертикальную узость, где Бессерегенев совершает очередную попытку нащу­пать в щели проходимый фарватер. К моему приходу ему удается продвинуться метра на два – каска уже на уровне моих колен.

– От чёрт! – Юра останавливается. – Каска застряла. Глянь, что там у меня?

Засунувшись подальше в щель, обнаруживаю курьезное препятствие: каска заклинена перильной верёвкой, за которую мы страхуемся, – ширине щели не хватило каких-то 5 милли­метров, чтобы пропустить спелеошлем, и Юра застрял.

Сообщаю ему причину задержки. Неимоверно скрежеща сапо­гами, железом, комбинезоном и каской, Бессергенев совершает в щели какие-то замысловатые движения, подается назад, приподнимает перила и, наконец, исчезает за поворотом. Толь­ко отсвет карбидки да удовлетворенное ворчанье говорят о его присутствии за узостью.

– Как там? Я иду?

– Погоди. Тут вдвоем тесновато.

Судя по звукам, Юра пристегивается к верёвке, шуршит куда-то вниз, и только тогда слышу:

– Свободно!

Я учел все Юрины промахи, но, признаться, перед этой щелью у меня впервые возникла предательская мыслишка – а не плюнуть ли на всю эту акробатику и не послать ли Пантю­хинскую куда подальше? Думаю, многим известны подобные мину­ты мимолетной слабости. Ненавижу узости! Интересно, не ут­вердился ли бы я в этой благой мысли, знай о том, что нас ждёт дальше?

Наши двойки сомкнулись где-то на -300. В общей сложности мы забили 22 феодосийских крюка и полностью исправили на­веску. Если не считать моральных издержек, в итоге этой истории мы потеряли только сутки. Ну и тот пустяк, что после этого 12-часового выхода мы нуждались в отдыхе. Но это была удача. Путь в глубину был открыт.

Ну, что же делать нам, друзья?

Ведь этак лазать же нельзя!

Неужто снова посылать за француз’ами?

Чтоб не сидеть потом на дне,

Трясясь в унылой тишине

В кругу таких друзей, с печальными глазами!

Ведь каждый друг,

Хороший друг!

Готов рвануть из стенки крюк!

И я ещё

Сказать хочу –

Нам и французский по плечу!!!

Так кончалась наша песенка о крючьях. А между тем штурм продолжался.

* * *

Ключевым участком пропасти является её средняя часть. Здесь, на участке от сифона на -650 до -800, пещера втягива­ется в два длиннющих щелевидных меандра, прерываемых отдель­ными уступами и колодцами.

Сифон отчерпали довольно быстро и благоустроили, положив в него металлический контейнер из-под продуктов, красноярс­кое изобретение, известное под красноречивыми именами: «першинг» или «пуля». Ложишься на пулю пузом и, практически не замочившись, проскальзываешь вдоль перил за сифон.

Далее... Далее идёт первый засифонный меандр. На 130 метрах этой части пещеры приходится упражняться в самых раз­личных способах передвижения. Сначала весьма пристойно прод­вигаешься боком по дну высокой щели. Затем щель в нижней части сужается и вытесняет вас в свою среднюю часть. Закан­чивается эта узость короткой калибровкой «С топором». Назва­ние такое. Здесь и сейчас лежит старый топор, которым расширяли этот заросший натёками лаз. Вся подлость заключа­ется в том, что верхом здесь человек не протиснется, зато низом не проходят транспортные мешки. Так что волей-неволей приходится организовывать цепочку для передачи груза «над топором», а самим поочередно протискиваться низом.

За калибровкой характер меандра разительно меняется. Те­перь это широкая и высокая, поросшая сталагмитами расщелина, практически непроходимая в нижней узкой части – и посему требующая изрядных навыков распорного скалолазания с угрозой срыва и падения. Кончается это удовольствие 27-метровым ко­лодцем «Пантикапей». Налегке весь меандр проходится за тот же час, что и входной меандр пропасти, но лазание здесь гораздо опаснее. Именно на этом участке мы убедились в преи­муществе наших горнолыжных касок, защищающих не только ма­кушку, но виски, уши и затылок.

У нас не женщины – мечта!

Порою хочется стреляться, как сапожник.

Они летают даже там,

Где и летать принципиально невозможно!

Вяжите, братья, полиспаст:

Они идут, как в ссылку жены декабристов.

Ах, этот Западный Кавказ –

Места паломничества спелеотуристов!

Нет, наши женщины не летали. Оставаясь в наземном ла­гере, они стойко переносили все тяготы экспедиции, при встречах возвращая нашим сердцам твердость. Зато летали мы. Ещё до Гены Ледовских, чуть не порвавшего польскую верёвку, при транспортировке груза в засифонном меандре скользнул из распора и сорвался феодосиец Володя Салимов. По устоявшейся среди большинства спелеологов Союза традиции Володя предпо­читал обычную строительно-монтажную каску, годную разве что для смягчения прямого попадания по темечку воробьиной какаш­ки. В результате падение на 3 метра привело к тому, что кас­ка от удара затылком мгновенно съехала на нос, и Володя по­лучил изрядную ссадину головы, полив меандр кровью из страш­новатой на вид, но, к счастью, достаточно лёгкой раны.

Было ясно, что успех работы в придонной части пропасти зависит от того, на сколько эффективно нам удастся решить задачу передвижения и перемещёния снаряжения на участке ме­андров. Поэтому мы пошли на несколько нестандартный такти­ческий ход, установив сразу же за засифонным меандром на са­мом верху Пантикапея второй подземный лагерь на 4 человека – условно названный «База -700».

Лагерь состоял из двух спаренных гамаков, подвешенных на тросовых растяжках прямо в меандре. Идущие с земли группы с ходу преодолевали засифонный меандр и находили приют в этом далеко не самом комфортабельном лагере. Поднимающиеся, напротив – должны были проскакивать лагерь-700 и уходить на отдых сотней метров выше за сифон в лагерь-600, самый прият­ный из всех оборудованных нами в Пантюхинской подземных ла­герей.

Второй тактической удачей в борьбе с прелестями этого участка стала «постоянная прописка» в лагере-600 тройки усть-каменогорцев: Андрея Волкова, Сергея Шалыги, Андрея Суртаева (Понтя) и новокузнечанина Игоря Романенко (Кэп), которые в результате отработали в пропасти самую длинную подземную смену – 9 суток. Пойти на это достаточно жесткое решение нас подтолкнуло соображение, что чем большее число раз приходится пройти один и тот же участок пещеры, тем меньше усилий требуется с каждым последующим прохождением. В итоге наши «подземные волки», хорошо осмотревшиеся и приноровившиеся к лазанию по меандрам, тратили на транспортировку по нему грузов вдвое меньше времени, чем по­надобилось бы группам, проходившим его впервые. Кроме того, четверка Волкова оборудовала весь участок распорного лазания между калибром «С топором» и Пантикапеем надежными перилами из 12-миллиметровой верёвки, что резко снизило риск и облег­чило передвижение. 100 метров доброй толстенной верёвки!

Так или иначе, но к 10-му августа трамплин для попытки достичь дна Пантюхинской был в основном подготовлен.