К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

 СОДЕРЖАНИЕ

С У Х И Е  Г Л А З А.

Обычно наш самолет прилетал в Адлер поздно вечером. И первое же острое впечатление – влажная парная жара, духота, пропитанная пряными запахами близкого моря и субтропической растительности. Курортная суета аэропорта, бабульки, предлагающие ночлег за умеренную по кавказским понятиям мзду, раз­лапые черные в ночи пальмы – все так знакомо! И где-то уже совсем рядом море, прекрасное, как детский сон.

– Привет! Из Усть-Каменогорска?

Узок мир! Надо же было прилететь сюда за тридевять зе­мель, чтобы встретить земляков-восточноказахстанцев. Обмени­ваемся незамысловатым набором обычных в таких случаях фраз. Парни предлагают подвезти в сторону Сочи. Вот так удача! До Хосты, куда я направляюсь инструктором на очередной спеле­осеминар, в это время суток так просто не доберешься.

Дорога пролетает мгновением. Выпрыгиваю в ночь на по­вороте шоссе. Мой рюкзак-станок встает на колесики рядом. Поехали! Тащу за собой увесистую спелеологическую поклажу и думаю о знаменитой лестнице турбазы «Южная», где будет начи­наться наш семинар: все двести или триста (сбиваюсь!) ступе­нек которой мне предстоит штурмовать с этим монстром за пле­чами. В голове вертятся строчки Городницкого:

«...Ждите нас невстреченные школьницы-невесты,

В маленьких асфальтовых южных городках..».

Как же, ждут нас...

Цокот каблучков по гулкому тротуару. Желтый свет окошек за заросшими лозой изгородями, черные контрастные, сонные витрины магазинчиков. Откуда-то доносится тихая музыка. Ка­жется, я уже не знаю, куда иду. Спросить что ли у каблучков?

Цок-цок-цок – она уже совсем рядом: легкая походка, блес­тящие глаза. Останавливаюсь:

– Не подскажете – на «Южную» я правильно иду?

– Почти! – чуть заметный запах «Изабеллы» объясняет несколько нетвердый шаг моей спутницы. – Пойдем, пока нам по пути.

Девушка берётся за дугу моего станка и идёт рядом, касаясь моего плеча пушистой волной слегка растрепанных во­лос, тянет старательно. Я молчу, и она поднимает на меня глаза:

– Ты разве не чувствуешь, как я помогаю?

– Чувствую.

– Слушай, а как ты все это потащишь?

– На себе. Ногами.

– На себе? Обалдел. Такая тяжесть!

Мы идём плечо к плечу по ночной Хосте и катим станок. Она молчит, о чем-то думает. Потом смотрит на меня:

– У тебя жена есть?

– У кого их нет...

– Нет, я серьёзно!

– И я серьёзно.

– А как же ты уезжаешь, а она остаётся?

Не объяснять же ей, что моя жена первой из женщин Казах­стана ступила на 1000-метровую глубину.

– А что ей тут делать?

– Шла бы, как я...

– Это по асфальту хорошо, а по лестнице...

– ...И по лестнице бы шла, – будто решила для себя что-то важное.

Напротив небольшого ярко освещённого ресторанчика, отку­да доносится легкая музыка, останавливаемся. Моя незнакомка касается пальцами четырехугольной бляхи значка контрольно-спасательной службы, что несколько пижонски украшает мою ру­башку. Отклоняется на свет. Некоторое время молча рассматривает, наверно, читает надпись, потом поднимает ко мне ночное лицо:

– У вас опасно?

– Так себе.

– Ну, гибнут много?

– Да нет, не очень. Иногда.

– Значит, можно погибнуть.

– Погибнуть можно и здесь вот, под машиной...

– Нет. Это не то.

И уже отбежав:

– Слышь? Хочешь – подожди – я помогу?

– Будь счастлива, Невстреченная!

Поднимая глаза от пишущей машинки, я встречаюсь с ними взглядом. Мишаня в пиратском платке щурит цепкие глаза ­– обрыв верёвки в Заблудших. Внимательно и как-то одобрительно улыбается Саша Морозов ­– лавина на Хуп-Хулцве. А Сережка Будкин будто отвлекся на минутку, оглянулся на зов, ещё не поняв, в чем дело, да так и застыл навсегда. Серега – это Сукуруйский сифон...

Когда узнаешь об очередной аварии где-нибудь на Бзыби, когда изучаешь скупые сводки происшествий по итогам очередного сезона – что-то сжимается и твердеет в груди. И мир вок­руг становится будто строже и беспощаднее. Словно кто-то выключил рубильник, и передача пошла в черно-белом изображе­нии.

Но все это как-то издалека. Чувства подогреваются вооб­ражением, но не задевают глубоко. Боль не успевает разрастись, бьет вскользь, на излете, и уходит, оставаясь в па­мяти информативно, профессиональной зацепкой, чтобы никогда не забыться.

Ты идешь вперёд в плотной когорте друзей, от пропасти к пропасти. Удачи сменяются отступлениями. А где-то – дале­ко-о! – что-то происходит. По мелочам и серьёзнее. Но вдруг – случается всерьёз, и тогда общее монолитное стремление вперёд будто приостанавливается. Все замирает на мгновение – в вакуумной тишине, как в минуте молчания.

Оцепенение проходит, и мы по-прежнему стремимся вперёд. От экспедиции к экспедиции. И снова рядом удар Беды. Теперь ближе – это уже знакомые наших знакомых. И вот где-то на московском кладбище ты стоишь в толпе, всматриваясь поверх голов в то, что когда-то было твоим коллегой по кейвингу. Он был, как ты, а теперь... Так в апреле 1983 года после очередной экспедиции в Снежную мы хоронили Сашу Михалина – лидера спелеологов МГУ. Он погиб во время нашего пребывания в Снежной на спуске в один из колодцев другой Бзыбской пропасти – пещеры имени Алексинского, по какой-то нелепой случайности, страшной ошибке одним взмахом ножа перерезав рапель и страховочную верёвку. Колодец был 60 метров.

Знакомые наших знакомых. Это уже совсем рядом, но все ещё далеко. Это только имена, которые знают все, или почти все, в нашем кругу. Они не входят в нас личным ощущением, чувствами, памятью совместных экспедиций. Это чья-то боль – потери других когорт.

Твоя когорта идёт вперёд. И в этом движении уверенность, мощь хорошо отлаженной машины.

... Потери молодости со временем воспринимаются как неиз­бежность поры мужания, становления характеров, утверждения в выборе Дела. Потери молодости быстро регенерируют, и в ред­ких рассказах о них – суровая романтика: все уже давно в прошлом. Потери – в прошлом, рядом – проверенные друзья, с которыми общие не только экспедиции, но и нечто большее. И ваши дети уже знают друг друга. И жены обмениваются женскими секретами, пока вы в дружеском кругу курите на лестнице в неспешной беседе о новых дорогах.

Твоя когорта идёт вперёд.

... Мы живем как будто под обстрелом,

Через риск с беспечностью скользя.

Вот опять, глядишь, перелетело:

Что ж, у нас без этого нельзя.

Но уверишь чуть в неуязвимость,

Где одни надежды у лица,

Вдруг как двинет прямо в середину!

Опаляя души и сердца [1]...

Серёжа Будкин – это было попадание, если не в самый центр, то в авангард нашей когорты. 19 июля 1985 года Серега ушел в сифон источника Сукуруй, на левом берегу реки Белой ниже Кутукского урочища, и... не вернулся. Он возвращался из сифона, ходовой конец закрепленной в сифоне перильной верёв­ки уже подрагивал в предсифонном озере в руках страхующего. До солнечного света оставалось всего несколько метров – там Серёгу и нашли, когда по изменившемуся поведению ходового конца заподозрили неладное. Слишком поздно поняли.

* * *

Если в конце 80-х внимание спелеоподводников СССР было прежде всего устремлено на исследование карстовых источников Кавказа, то наша команда мужала в сифонах Южного Урала. Главное место в этих исследованиях занимала подземная река пропасти Кутук-Сумган. Да и вся огромная гидросистема Ку­тукского урочища до сих пор остается тайной, незаслуженно обойденной вниманием первооткрывателей.

История исследования Кутукских сифонов начинается в кон­це 60-х годов, когда спелеологи Свердловска (Екатеринбург), исследуя вслед за уфимцами пещеры урочища, попробовали заг­лянуть в сифоны, но каких-либо ощутимых успехов не добились. Пытаясь поднырнуть под скалу Сукурайского источника, где по­является на свет подземная река Кутук-Сумгана, исследователи уперлись в непроходимые узкие щели. Это было непонятно. С трудом верилось, что поток с расходом в межень около 500 литров в секунду появляется из недоступных для человека трещин.

Сифоны Кутукского урочища заинтересовали нас со времени первых экспедиций на Южный Урал, то есть где-то в середине

70-х. Но в Сукурайское озеро мы решили заглянуть не сразу.

Зимой 1977-го года наша рекогносцировочная экспедиция в составе шести человек [2] начинает разведку сифонов Сум­ганской реки. В Сукурайском грифоне на глубине -10 метров удалось обнаружить уходящее вниз чёрное отверстие, по ко­торому Юрий Панов смог продвинуться метров на 50, достигнув глубины -20 метров.

Все начиналось, подобно исследованиям Воклюза, когда за каждым пройденным метром ожидался перегиб потолка на всплы­тие. Уровень озера источника Сукурай всего на 6 метров выше уровня реки Белой, принимающей его воды. Ну что там может быть этакого? Как-то не верилось, что штурм сифона может за­тянуться. Выход в свободные от воды засифонные галереи ка­зался нам таким скорым, мы так ждали этого события, что мы ни раз становились жертвой веселых розыгрышей.

Самый колоссальный из них ознаменовал соединение до того незнакомых между собой групп подводников: Московского Геоло­горазведочного (МГРИ) и МВТУ имени Н.Э.Баумана. Поводом, как всегда, послужила случайность. Как-то под новый, 1977 год, в фойе МВТУ, где я в то время учился, моё внимание привлекло красочное объявление. Группа подводников Приборостроительно­го факультета приглашала всех желающих на встречу, где пред­полагался показ слайдов с рассказом об путешествии по реке Белая на Южном Урале. По нашим любимым местам!

Тут же звоню в МГРИ Бобу Вейсу и предлагаю посетить мероприятие. Геологи легки на подъём, и вот мы с Бобом, пи­хая друг друга локтями, смотрим слайды и слушаем симпатичных ребят, которые, оказывается, не только сплавлялись по Белой, но и ныряли в некоторые источники по её берегам. И в част­ности – осмотрели Сукурайское озеро. Слайды у парней были хорошие, и об аквалангах они знали не понаслышке. Так мы познакомились с Игорем Диановым и Юрием Пановым, что послу­жило началу многолетней дружбе и совместной работе по иссле­дованиям сифонов Кутукского урочища.

Тут же договариваемся о новой встрече у Вовчика Свисту­нова, где собиралась наша спелеогруппа «ипНАсг». Мы просили ребят показать слайды и рассказать не только о сплаве по Бе­лой, но поделиться и другой подводной информацией. Панов с Диановым немедленно согласились. Мы с Бобом попрощались и, очень довольные итогами нашей вылазки, отправились восвояси. Мы уже собирались прощаться до встречи у Вовчика, как вдруг потрясающая идея заставила нас подпрыгнуть и с восторгом посмотреть друг на друга.

– Убьют! – сказал Боб.

– Гостей не тронут, – возразил я.

– Гостей не тронут, а нас убьют! – обреченно сказал Боб и сладостно потер ладони. – Но зато что буде-ет!..

Прибываю домой и тут же звоню Дианову. Уговорить новых знакомых оказать поддержку в нашем с Бобом начинании не составило большого труда, и мы поняли – сработаемся!

Вечером того же дня я позвонил Вовчику и убитым голосом поведал крайне неприятную новость. Суть её можно было выразить весьма коротко: «Пройден сифон Сукурая!»

Вовчику надо отдать должное – он не поверил.

Тогда я сказал, что ровно через неделю придут ребята, принесут слайды и фотографии, и тогда все всё сами увидят и услышат, а с меняя достаточно, я уже все видел, пережил и теперь в глубоком трансе.

– Иди ты врать! – сказал Вовчик, но в его голосе не было былой уверенности. Позже выяснилось, что передо мной Вовчику звонил Боб и уже успел «порадовать». Весть покатилась со скоростью сплетни. Через день о том, что нас опередили, уже знали все. Но, понятно, верить никому не хотелось. Чего толь­ко мы с Бобом не пережили за эту неделю. Нас пытали вместе и порознь, устраивали логические ловушки, периодически убежда­ли каждого, что другой раскололся и признался в том, что все это враньё и гнусный трёп. Мы держались.

В назначенный день вся наша спелеогруппа собралась у ме­ня. Ожидание и волнение достигли предела. И они пришли. Па­нов и Дианов строго выдерживали условия соглашения. Более того – превзошли наши надежды. Под настороженными, прямо-таки трепещущими, взглядами парни и бровью не повели. После зна­комства и увертюрных разговоров пришла пора слайдов. Мы с Бобом все это время с понурым, но несколько даже торжествую­щим видом: «Ага! Не верили? А вот!» – создавали антураж. И никто не видел, как в коробочку со слайдами, что готовился показывать Дианов, был подложен какой-то, не совсем обычный, кадр.

С каждой красочной картиной, появляющейся на экране по мановению диановской руки, с каждым словом суховатого пояснения Панова, лица наших парней принимали все более расстроен­ное выражение. Синева Сукурайского озера, черно-желтые гидрокостюмы, аквалангисты под воду... Все это натурально смотрело с экрана. Надежды рушились, и уже никто не сомне­вался – сифон действительно пройден этими парнями...

Боб Вейс не рассчитал – он сел слишком далеко от выхода. И вот вслед за заключительным кадром диановского слайд-фильма на экране возникла корявая, но очень отчетливая, бе­лым по оранжевому, надпись: «НУ? И КАК МЫ ВАС НАКОЛОЛИ?»

В комнате воцарилась мертвая тишина. Все тупо смотрели на экран, вчитываясь в финальный титр. Медленно-медленно ли­ца приобретали осмысленность, глаза начинали шарить по сторонам. Я знал, кого они искали. И молча ринулся к выходу.

Рёв за моей спиной возвестил, что Боб схвачен. Меня пой­мали на лестнице тремя этажами выше. Месть была ужасна.

Так родилась наша спелеоподводная группа, которая более 10 лет занималась исследованиями сифонов Кутукского урочища. Не удивительно, что рекогносцировочная экспедиция отправи­лась к Сукураю уже через пару месяцев после феноменального розыгрыша. Не хотелось дольше рисковать шансом на первопро­хождение!

Сифон потрогали, пощупали и поняли, что есть смысл рабо­тать. И что работа будет непростая. Атака на Сукурайский си­фон была повторена через год – зимой 78-го. В своих планах экспедиция не ограничивалась только Сукураем. Одновременно планировалось прохождение верхнего сифона подземной реки Кутук-Сумгана, как, на наш взгляд, наиболее простого и перспективного с точки зрения выхода в засифонные продолже­ния пещеры.

К прошлогоднему костяку: Панов-Дианов-Свистунов прибави­лась сильная команда подводников в составе Игоря Гусева, Алексея Казеннова, Игоря Галайда, Андрея Ильченко, Сергея Черкашина, Сергея Будкина. Вместе с группами обеспечения это была наша самая многочисленная зимняя экспедиция – 28 чело­век.

Группа «Грифон» прошла в Сукурайском источнике 100 метров, достигнув глубины -45 метров. Группа «Сифон» продви­нулась в верхнем сифоне сумганской реки на 80 метров при максимальной глубине до -10 метров. Понятно, что не обошлось без приключений. Случай с Володей Свистуновым в Сукурайском грифоне я описал в «Аквамариновой истории», но это было да­леко не всё.

30 января, в самом начале экспедиции, на обследование предсифонного озера подземной реки Кутук-Сумгана отправилась двойка Казеннов-Щербина. Заплыв был скорее прогулочным, так как задача этой двойки была только определить точное положе­ние входа в сифон. К серьёзному штурму в это время готови­лись более опытные товарищи.

– Птер, – сказал Леха. – Я иду первым, ты за мной. Пой­дем вокруг озера вдоль стены галереи. Где-нибудь да натк­немся.

Немногословный Шура Щербина, по прозвищу Птеродактиль, кивнул, и вода забурлила под ластами разведчиков.

Страховку для уходящих в верхний сифон Сумгана обычно организуют на небольшом островке у левой стены галереи.

Галерея подземной реки Кутук-Сумгана, как все в этой пропасти, выглядит весьма внушительно: высоченный черные изъеденные эрозией стены на высоте более десяти метров увен­чаны более светлыми сводами. Мощный шум воды на ближнем перекате, гулкое эхо, чёрная неподвижность воды предсифонно­го озера.

На этом левобережном островке страховал двойку разведчи­ков Игорь Дианов, внимательно выпуская из катушки 25-метровые звенья ходового конца с пропущенным внутри полой нейлоновой стропы телефонным проводом. Двойка Казеннова канула в черную воду озера, и только уползающий следом «ходовик» свидетель­ствовал о её продвижении. Игорь внимательно считал маркиро­вочные метки ходовика: 10, 20, 25 метров, 30, 40... Стало ясно, что двойка ушла в сифон. Намеренно или случайно, но ушла.

Когда счет перевалил за 50 метров, группа на островке была приведена в повышенную готовность. И не зря. На 75-м метре вдруг раздались частые хаотичные подергивания ходового конца. На их «рыбьем» языке это могло означать только одно – авария! Ситуация требовала немедленного действия. Что было делать? Тащить?

Казеннов шёл первым и не заметил, как углубился в сифон. Они с Птером продвигались вдоль дна галереи, видимость в си­фоне в тот день была неважной – вода шла с какой-то мутью. В итоге момент, когда зеркало предсифонного озера над ними сме­нилось каменной твердью сводов, они пропустили. Лёха шел первым, протягивая ходовой конец; Шурка – вторым, пристрахо­ванный к ходовику скользящим карабином. В какой-то момент они поняли, что это уже не озеро. И в этот момент у Лёхи что-то случилось с воздухом. Резко возросло сопротивление на вдохе. Воздух протягивался, но его не хватало!

Лёха плохо помнил, как все происходило. Почувствовав удушье, он дал сигнал бедствия. И тут же ощутил, как его по­тащили. Хорошо, что в сифоне не оказалось перегибов, могущих погасить сигналы ходовика и затруднить его протаскивание. Поняв, что в сифоне беда, страхующие изо всех сил рвали на себя страховочный шнур. Успели.

– Слышь, Костик? – рассказывал потом, посмеиваясь, Лёха.

– У меня только одна мысль тогда была: «Жалко – такой моло­дой!» Ничего больше не помню!

Да-а... Не всё было гладко в той экспедиции.

Тогда ему было всего 20 лет, нашему Лёхе. Я поднимаю глаза к его фотографии. Лёха смотрит на меня и улыбается в усы – такой до беззащитности открытой доброй улыбкой, какой мог улыбаться только он. После того полубессознательного вы­хода из сифона Лёха быстро оправился. Его неиссякаемый опти­мизм не располагал к длительному упадку. Но причина происше­ствия осталась неясна до сих пор. Акваланг оказался исправен.

Что могло быть?

Оставляя непонятными или скрывая причины аварии, мы по­вышаем опасность её повторения. Кто знает, пойми мы причины того происшествия в сифоне Сумгана – и наши судьбы сложились бы иначе?

С 79-го года мы начинаем совместную работу с подводника­ми из башкирского города Салавата, которые усиливают и без того уже солидную нашу «рыбью» команду.

Когда Сукурай отбил нашу атаку, и мы поняли, что с нашим подводным снаряжением на таких глубинах делать нечего, вни­манием группы целиком завладел верхний сифон сумганской реки. В феврале 1983 года москвичу Сергею Будкину и Вячесла­ву Гладкому из Салавата удалось пройти этот сифон на 150 метров. Мы не имели данных о достижениях в сифонах СССР того времени, подобных нашему, и поэтому, полагаю, это был рекорд страны. Подводники дошли до огромной воздушной подушки – участка незатопленной галереи с каменной осыпью. Погружение протекало в отличных условиях: вода оказалась на столько прозрачной, что позволила рассмотреть впечатляющие размеры сифона – ширина 10 ÷ 12 метров при высоте 3 ÷ 5 метров. При этом подводникам нигде не приходилось погружаться глубже 10 метров.

Казалось, что шансы на выход в сухие продолжения пещеры с каждым разом все возрастают. Топографическая съёмка пещеры и поверхности показывала, что где-то за верхним сифоном Ку­тук-Сумгана прослеживается крупный узел: в эту зону сходились направления сифона, сухих галерей проспекта Геофака на верхнем его ярусе и донного сифона другой крупной пещеры урочища – Четвертой Кутукской, вход в которую расположен в километре от пропасти.

С одной стороны подводники наращивали дальность исследо­ваний подземной реки-коллектора всех карстовых вод района. При этом предпринимались попытки прохождения сифонов не только Кутук-Сумгана, но Четвертой Кутукской и пещеры Зигзаг в 5 километрах выше по течению.

С другой стороны «сухопутные» группы прокапывали штольни в конце галереи Геофака, что привело к открытию галереи Фортуны в её конце, и продолжали копать дальше. Прокопанные на­ми штольни находились всего лишь в 2-3 метрах выше уровня сумганской реки. Разгоралось своеобразное соперничество: кто будет первым в засифонных галереях? Спор между «кротами» и «рыбами» подогревал поставленный на кон ящик шампанского.

Шутки шутками, а удача бродила где-то рядом. Так, во всяком случае, казалось. И тут...

С гибелью Сереги Будкина летом 85-го в Сукуруйском сифо­не в подводных исследованиях Кутукского урочища наступил кризис. Три года понадобилось, чтобы оправиться от шока по­тери. Нельзя сказать, что за это время никто нигде не нырял, но на серьёзное продолжение работ в сифонах Кутук-Сумгана мы не замахивались. За это время, в феврале 1986-го, была проведена только одна экспедиция с участием московского спе­леоподводника Евгения Войдакова, когда удалось снова выйти в подтопленную засифонную галерею. Однако экспедиция была прервана в самом конце, когда бывший друг и соратник началь­ник салаватского Контрольно-спасательного отряда вытащил верёвки из входной шахты пропасти, и нашей команде пришлось четверо суток жить на дне без продуктов и топлива.

В это время я уже несколько лет жил в Восточном Ка­захстане. Так что участвовать в московских экспедициях уда­валось только эпизодически. Как я завидовал моим парням! Как хотелось поехать на зимний Урал, зарыться в его снега, пропитаться морозным запахом, дымом сосны от капризной пе­чурки на Сумганской ферме, побродить по заледеневшему, преображенному зимой Сумгану. Единственное, чего не хотелось – это таскать многочисленные тяжеленные «рыбьи» баллоны, что превращалось в утомительную процедуру на подходах и в самой пропасти. Но зато какая компания! Возможность быть со свои­ми, равным среди равных, заниматься любимым делом вместе с теми, кто тебе дорог и кому веришь, как себе, – это ли не счастье?

Не мне одному хотелось из Казахстана на Урал. Друг мой Алексей Казеннов, закончив геологоразведочный, перебрался ко мне в Усть-Каменогорск, женился, по ряду причин снова вернулся в Москву и тоже не мог долгое время ходить по пещерам, решая неизбежные жизненные вопросы. Но семейство Ка­зенновых, обзаведясь симпатичнейшим потомством в лице дочки Насти и младшенького Даньки, постепенно возвращалась к нормальному, в нашем понимании, образу жизни – Лёха со­бирался в зимнюю экспедицию 1988-го, а я не мог, так что я завидовал Лёхе белой завистью и ожидал результатов.

Поняв, что все сходится, и на этот раз он точно едет, Лёха прямо-таки воспрял. И вообще все наши светились от предвкушения хорошей работы в отличной компании.

* * *

Экспедиция отправилась в дорогу в конце февраля. А в на­чале марта, поздно вечером, когда все у нас дома уже спали, и только я, по привычке, ещё сидел за своим письменным сто­лом, раздался телефонный звонок. Ничего не подозревая, под­нимаю трубку. Москва.

– Костик? – это Роза, жена Вовчика, и я очень рад – мы редко говорим с ней по телефону.

– Розалия? Привет! Как дела? Как там мужики?

Меня распирает от желания узнать подробности. Ведь, на­верно, вернулись, если звонят. Только почему Роза?

– Костик... Лёха погиб. В сифоне...

Когда бьёт в самую середину – это ни с чем не спутаешь. Здесь нет ни грамма похожего на уже испытанное когда-либо, на ту смесь горечи с суровой романтикой, что мужественной печатью несут на лицах молодые романтики, едва овеянные ветром далекой от них беды. Когда бьёт в середину – ты либо тоже ранен, либо контужен, и в голове гул, и как-то незнако­мо тянет сердце, и ты не можешь с этим совладать. А мысли – то скачут, то отупело ворочаются в голове: как же так?!

Где-то были сигареты... Как хорошо, что ночь, и никому ничего не надо сейчас говорить, объяснять, смотреть в огром­ные, переполненные слезами и ужасом глаза Любы и видеть, как в них закипает, растет, переливает за края боль. Которую те­перь не избыть.

Как же так?!?!!!

Настроение перед штурмом было прекрасное. Воздуха в доставленных к сифону баллонах хватало на хорошую работу. Все готово. Все, о чем мечтали все последние месяцы, чего ждали, к чему готовились.

Начать решили с акклиматизационных заплывов – никаких результатов, просто размяться, обвыкнуть в холодной воде и мраке сифона. Южный Урал – не Флорида и не Мексика: водичка +2 по Цельсию!

Всё шло нормально. Последними в этот день на акклимати­зацию отправилась двойка Казеннов-Дианов. Леха шел первым. Игорь – более опытный, чуть сзади. Быстро и легко они углу­бились в сифон метров на 70. Все шло нормально, и подводники решили возвращаться. Игорь поднял скрещённые на уровне лица руки: крест – «кончаем, пошли назад». Лёха ответил тем же сигналом. Дианов развернулся. В громоздком снаряжении – на каждом по три баллона с воздухом, дублированные легочные ав­томаты: «трюльник» на языке спелеоводолазов, – каждый маневр требовал дополнительных усилий. Уходя в сифон вторым, Дианов теперь должен был возвращаться первым. Перед тем как отправиться к выходу из сифона, он оглянулся. Лёхи не было. Игорь не понял и развернулся ещё раз, оглядываясь. В метре над собой он увидел интенсивно работающие концы лехиных ласт и, под самым сводом, серебристое зеркало поверхности воды. Воздушный пузырь. Но почему Лёха всплыл? Может, заметил продолжение пещеры?

Дианов несколько мгновений подождал. Лёха по-прежнему висел над ним в зеркале пузыря. Тогда Игорь всплыл.

Пузырь был небольшой, с гладкими стенами выступающих из воды сводов. Леха дышал из пузыря, выплюнув загубник. Аварийный, запасный загубник дублирующей системы дыхания тоже висел свободно. Леха держался руками за скользкие стены и, работая, ластами, оставался на плаву. С тремя баллонами за спиной и всей остальной сбруей, включая грузовой пояс, это было нелегко. Дианов сразу почувствовал, как снаряжение тя­нет его обратно в глубину.

Первой мыслью было, что у Лёхи неполадки с подачей воз­духа. Автоматическим движением Игорь сорвал с плеча свой за­пасный загубник и сунул Лёхе в зубы. Тот загубник взял, но тут же выплюнул.

– В чем дело? – спросил Дианов, тоже вынимая свой загуб­ник.

– Погоди, сейчас объясню... – Лёха ответил спокойно, ни­каких признаков тревоги не заметил Игорь в его словах. Он открыл было рот, чтобы продолжить разговор и... сорвался со стенки, за которую цеплялся пальцами в толстых подводных перчатках. Баллоны потащили его вниз. Мгновенно вставив в рот загубник, Дианов практически сразу провалился до дна, которое в этом месте было недалеко – метрах в четырех с по­ловиной от свода. Оттолкнувшись ногами и подняв облако мути, Игорь тут же пошел на всплытие, но... увидел, что ему навстречу плавно опускается безжизненное Лехино тело.

Что было делать? В пузыре с такой ношей не всплывешь. Да и бессмысленно – не удержишься. Оставалось тащить либо вперёд – до зала Будкина, до которого оставалось ещё метров 30, чтобы там на отмели попытаться что-нибудь сделать, либо назад, к выходу, который находился почти в два раза дальше. Но что можно сделать в одиночку по колено в воде на затоплен­ной отмели за 100-метровым сифоном? Оставалось идти к выхо­ду. И Дианов, вцепившись одной рукой в Лехины ремни, а другой в ходовой конец, потащил Леху через сифон. Он практи­чески шел по дну, подтягиваясь свободной рукой за ходовик, так как плыть с такой ношей было ещё тяжелее.

Страхующие поняли, что что-то случилось по странному по­ведению ходового конца, который ритмично и непрерывно начал напрягаться без всяких намеков на условные сигналы. Тащить, как когда-то было невозможно, так как подводники давно уже не протягивали через сифон закрепленный на себе страховочный конец, а разматывали из несомой с собой катушки, да и эта линия была закреплена на отмели в зале Будкина. Галайда, го­товый к погружению, немедленно ушел в воду, но практически через мгновение оттуда, из черной глубины сифона замаячил свет.

Потом... да что там, всё уже было поздно. Четыре часа борьбы – массажа и инъекций, не дали никаких результатов. Ни-ка-ких.

Экспертиза вынесла странное заключение: газовая эмболия – закупорка кровеносных сосудов пузырьками газа. В результа­те – смерть. В то же время экспертиза достоверно не устано­вила наличия баротравмы легких – нарушения легочной ткани, через которые в кровь мог попасть воздух. Кессонная болезнь на такой глубине – 4,5 метра? Маловероятно. Что же случи­лось?

* * *

Я пишу эти строки 6 марта – ровно через два года с того страшного дня. Мы так и не знаем, что произошло. Лёха не успел объяснить и теперь не объяснит уже никогда.

* * *

Ночь звонком распорота, память – как в сполохах,

И дрожит предательски телеграммы лист.

Сколько мы с тобой ещё не допели, Лёха!

И пещер мы сколько не прошли.

Оборвалось что-то, оборвалось

Долгой болью в сердце, не пойму...

Ты ушел, а мы вот... мы остались,

Хоть у нас нельзя, чтоб одному.

У пещер любимых с завидной сноровкой

Выбивает время наши имена,

И в пустых ладонях не дрожит страховка –

Прямо в душу тянется она.

Как ты? Слышишь? Первым трудновато...

Ты кольни мне в сердце, я пойму.

Вот уже и Там свои ребята...

Ведь у нас нельзя, чтоб одному.

Мы нальем стаканы, помолчим немного,

Растревожит ветер новых песен дым,

Древние сказали б – кого любят Боги,

Тот уходит в Лету молодым.

Подойдет к исходу новый день нелёгкий,

Канут горы в призрачную тьму,

И сидит меж нами, как и прежде, Лёха –

Чувство неподвластное уму [3]...

Проходит год за годом с того страшного дня...

ВЕС ЗОЛОТА.

Их имена все ещё мало кто знает. Владимир Киселёв, Илья Александров, Евгений Войдаков – Москва, Виктор Яшкин и Нико­лай Боровой – Ростов-на-Дону, Петр Миненков, Виктор Мельни­ков – Красноярск, Виктор Комаров – Рязань... Пусть не оби­дятся те, кого нет в этом произвольном перечне – о советс­ких спелеоподводниках ещё предстоит написать.

Зато Йохена Хазенмайера знают во всем мире.

Он достоин того, этот мужественный исследователь-подвод­ник. Но вчитываясь в описания его феноменальных достижений, невольно сравниваешь: а мы – смогли бы?

Другая знаменитость, обладатель рекорда своего времени по погружению в Воклюз француз Клод Тулумджан, в 1989 году приезжал в СССР поучаствовать в штурме крупнейшего из известных в Абхазии источника Мчишта. Исследования источника начались в 80-х годах. В 1987 году красноярцу Миненкову и ростовчанину Грицыхину удалось всплыть за перегибом свода в сифоне Мчишты, преодолев 150 метров с максимальным погруже­нием на -45 метров. В следующем году тройка красноярских спелеоподводников – П. Миненков, А. Скачков и С. Перевалов продолжили прохождение сифона, который дал 250 метров протя­женности при той же глубине. Спелеологи вышли в 500-метровую засифонную галерею, богато украшенную натечными образования­ми. В 1989 году Клод Тулумджан совершал погружения вместе с нашими парнями, но естественно, в своем снаряжении. Кто-то, не помню кто, рассказывал потом, что при встрече с французом в глубинах сифона сначала не понял – что за диковинное су­щество движется навстречу! Мощный свет галогеновых фонарей Клода разительно отличался от освещения наших подводников, как, впрочем, и всё остальное подводное оборудование.

В том же году бельгийские подводники, прибывшие на Кав­каз для совместной с москвичами работы в сифонах пропасти имени Илюхина, отступили уже перед первым сифоном на отметке -950 метров. И пришлось Владимиру Киселёву с Виктором Яшки­ным вдвоем за четверых перетаскивать груз через три сифона, навешивать верёвки на 120-метровую вертикальную засифонную часть и всё также вдвоем предпринимать попытку штурма чет­вертого сифона пропасти.

Пещеры поддаются мужеству, настойчивости и мастерству. Не думаю, что советские парни уступали по этим показателям своим зарубежным коллегам. Скорее наоборот. Но вот по техни­ческому оснащению...

Вот так совершал свои погружения в водах Голубого озера Йохен Хазенмайер [4].

«Надо мной смыкается вода. Волны размывают картину старой церкви и растущих на берегу озера деревьев. Под водой я – в космической невесомости. В наступившей тишине медленно спускаюсь вдоль отвесных стен «Голубого озера» – широко известного источника на юго-востоке Швабского Альба.

Передо мной 150-килограммовые «салазки» с камерой и освети­тельными аккумуляторами, а также винтовой скутер «Райт­торпедо». Мое дыхательное оборудование, весящее 150 кг (20 тысяч литров сжатого воздуха) находится за спиной, но в воде я в невесомости, как космонавт в космосе.

На глубине 20 метров осторожно причаливаю к галечному склону. За моей спиной из узкой скальной щели – «Дюзы» – вырывается водный поток. На этот раз, 4 ноября 1985 года, протащить громоздкое снаряжение через это ушко внутрь горы было не очень тяжело. Из щели выходит всего 200 литров в се­кунду. В среднем же расход составляет 2200 литров в секунду, и тогда приходится бороться с потоком, сила которого соот­ветствует мощи урагана. При паводках расход воды в источнике достигает 26 тысяч литров в секунду – это самый мощный источник в Германии. О погружениях в такое время не прихо­дится и думать.

Лучи моего налобного фонаря скользят над высокими стена­ми. Ложусь на скутер и продолжаю движение вниз, в глубину. Я хочу проникнуть ещё дальше внутрь Альба и запечатлеть свой путь через уже известные и ещё не пройденные объемы пещеры. По своему желанию я могу подтянуть салазки с камерой под скутер или тянуть их за собой на выдвигающейся до 4 метров штанге, чтобы снимать пещеру и самого себя за работой. Для этого я держу в руке панель управления, на которой, помимо прочего, смонтированы 4 светильника и выключатель.

Надеюсь, что на этот раз мне удастся достичь первого воздушного зала в длиннейшей из подводных немецких пещер».

Вот это техника!

Мы уже упоминали о длиннейшей из известных в мире под­водный пещере Коклебидди в Австралии. Французская экспедиция «Нурлларбор-83» под руководством Франсиса Ле Гана добилась в ней потрясающих результатов. Пещера – этот гигантский запол­ненный соленой водой подземный коридор – трудно поддается воображению. Первый сифон имеет протяженность 1000 (!) метров, после чего следует сухой участок. Далее второй си­фон, который более чем вдвое превышает первый – 2550 метров! Попробуйте просто проплыть такое расстояние по открытой воде, – не то что в сифоне! Подводная галерея повышается, перехо­дит в подземный зал протяженностью 400 метров, и снова си­фон. Вот несколько строчек из отчета Ле Гана [5]:

«27 августа: Эрик и Жером совершают ознакомительное погружение на 1500 метров от входа продолжительностью 12 часов. Выяснилось, что характер породы не позволяет забивать крючья. Поэтому нам не удалось повесить гамаки в Первом зале за первым сифоном и организовать в нем троллей для транспортировки снаряжения. Все скафандры придется разбирать по частям, перетаскивать через глыбы и снова собирать перед вторым сифоном. Эту же операцию надо проделывать во втором зале в 3500 метрах от входа, а длина зала – 400 метров. Эти непредвиденные обстоятельства сильно затянут выходы.

30 августа: первый штурмовой выход. Вероника и Сильвия несут контейнеры с продуктами и питьем в первый зал (время погружения 1 час. Через 30 минут их догоняют Эрик и Френсис, плывущие со скутерами. На доставку снаряжения за глыбовый завал у них уходит 10 часов. В то время, как девуш­ки возвращаются обратно, мужчины погружаются во второй сифон и проходят его 2550 метров за 1 час 50 минут, оставив по пу­ти в 2 км от начала сифона 4 аварийных баллона. Короткий 3-часовой отдых во втором зале и затем – переноска к треть­ему сифону снаряжения, необходимого для одиночного погруже­ния в этот неизведанный пока сифон.

Погружение Эрика в этот сифон длится 3 часа 30 минут, из которых 30 минут – декомпрессия. Он протянул шнур на 1460 метров на глубине -18 метров. Насколько мне известно – это самый продолжительный штурмовой выход. К сожалению, галерея идет, непрерывно сужаясь. Возвращение проходит в том же порядке, и мы встречаемся с Жеромом, который ждёт в Первом зале с аварийным скафандром и снаряжением. Выход из пещеры – 1 сентября, через 39 часов с начала работы.

14 сентября: Мы решаем повторить попытку. Та же схема прохождения. На случай отказа скутеров мы оставляем ещё 2 баллона во втором сифоне и имеем 4 дополнительных баллона на третий сифон. Кроме 2000 метров шнура, я уношу в этот сифон 20 кубических метров воздуха.

Первая тысяча метров в третьем сифоне. Здесь несколько уже, чем во втором сифоне, но все ещё достаточно комфортно: 8 метров в высоту, 15 метров в ширину. Но начиная с этого места размеры постепенно уменьшаются и, в конце концов, я дохожу до узости, перед которой приходится оставить часть снаряжения. Прохожу ещё 90 метров по извилистому ходу, максимальные размеры которого 1х2 метра и, наконец, оста­навливаюсь перед последней узостью, которую оцениваю как непроходимую. Поскольку у меня ещё более, чем на 2 часа, за­паса автономного плавания, я в безысходности обследую все ответвления. Это добавляет ещё метров 80 длины, но продолже­ния нет. На обратном пути нахожу ещё одно 60-метровое от­ветвление во втором сифоне, заканчивающееся узостью. Общая протяженность пещеры составила, таким образом, 6090 метров, из которых 5240 метров под водой. Выход продолжался 47 часов, из которых 3 часа ушло на сон во Втором зале. Общее расстояние, пройденное под водой – 10,220 километра в сумме туда и обратно по основному ходу – представляет на сегодня новый мировой рекорд для погружения в сифонах».

Если у кого-нибудь сложилось впечатление, что зарубежные подводники чуть ли ни застрахованы от случайностей или не применяют рискованных способов прохождения сифонов – это далеко от истины. Конечно, снаряжению этих экспедиций можно только позавидовать. Группа Ле Гана, например, использовала 2 подводных скутера-буксировщика с 6-часовым запасом хода каждого при скорости движения под водой 27 метров минуту. Скуттеры-буксировщики – серьёзный прогресс в технике спелео­подводных исследований, при условии, что в необходимые точки сифона своевременно забрасываются аварийные баллоны, которые позволят вернуться в случае отказа скутера. Из средств освещения каждый подводник имел 4 галогеновых прожектора мощностью 100, 50 и два по 20 ватт с двухчасовым ресурсом каждый и по 4 фонаря в несколько ватт мощностью с ресурсом в 8 часов работы. Известно: в кейвинге свет определяет поло­вину успеха, тем более под водой. Все аккумуляторы развеши­вались вокруг туловища и заменяли свинцовые груза. Баллоны аквалангов были изготовлены из стекловолокна и позволяли за­качку воздуха («забивку», как говорят подводники) до давле­ния в 400 атмосфер. Обычно французы погружались с комплектом из трех 20-ти и двух 6-литровых баллонов на спине и двух: 6-ти и 15-литрового, баллонов на груди. Разительное отличие от трех 7-литровых баллонов нашего «трюльника!»

Что же касается риска – что ж: наши коллеги – парни не менее отчаянные. Узость, которая остановила Френсиса Ле Га­на, атаковал австралиец Хью Моррисон. причём сделал это весьма рискованным образом. Ле Ган однозначно определил свое отношение к этому:

«...Хью удалось преодолеть остановившую меня конечную узость третьего сифона и пройти ещё 240 метров способом, ко­торый я осуждаю и который не должен входить в практику: Моррисон двигался, толкая перед собой всего один баллон, к тому же наполовину пустой – двухбаллонный аппарат не прохо­дил по объему. Его спутники, дожидавшиеся у входа в узость, потом рассказывали, что, слегка задержавшись на обратном пу­ти из-за поднявшейся мути, он вышел из узости на последних глотках воздуха. Но как бы то ни было – это подвиг!»

Трудно не присоединиться к мнению выдающегося подводника.

Остается только прибавить, что наибольший пройденный по­ка подземный сифон имеет протяженность 4000 метров! Сколько же надо мужества, тактического и технического мастерства, знаний, какого снаряжения и Удачи требует преодоление 4 ки­лометров под землей и под водой и... возвращения?

* * *

В отечественном аквакейвинге не очень-то принято рабо­тать в сифонах в одиночку. Однако существуют и другие мнения на этот счет. Прежде всего у Йохена Хазенмайера, предпочита­ющего исключительно одиночное плавание.

«...Я ныряю, чтобы перейти границы, отыскать пути в не­изведанное. Меня привлекает то, что кажется опасным, но риск можно свести к минимуму с помощью знаний и техники. Хлад­нокровие также помогает преодолевать экстремальные ситуации.

Под водой я всегда один – и сознательно. По правилам спортивных погружений это запрещается. Такой подход оправдан для открытых водоемов, где аквалангисты могут при необходи­мости помочь друг другу и где поблизости поверхность воды. Однако в пещере эти правила не срабатывают. Здесь каждый подводник неизбежно крутится среди грязи и ила, его взгляд часами ограничен несколькими сантиметрами. Если на пути вперёд перед ним ещё чистая вода, то возвращение всегда происходит наощупь. Путь из пещеры в этом случае определя­ется только по ходовому концу из стального троса, проложен­ному при первопрохождении. На нем через каждые 10 метров имеются маркировочные флажки и маленькая стрелка, указываю­щая направление выхода из пещеры. При постоянном ощупывании этой «нити Ариадны», при прохождении узких скальных проходов и при неизбежной постоянной проверке собственного снаряже­ния, невозможно помочь другому человеку. Нужно рассчитывать только на себя.

В октябре 1983 года во входной части «Голубой пещеры» погибли два молодых подводника, которые как предполагают, потеряли ходовой конец и после этого растерялись, запанико­вали, хотя их запас воздуха был мало израсходован. В сифоне очень просто прийти к ситуации, при которой может возникнуть паническая реакция. В мутном илистом бульоне, где пузыри вы­дыхаемого воздуха увлекаются потоком, можно потерять душев­ное равновесие и сорваться. Поток адреналина учащает сердеч­ные сокращения, дыхание также учащается. Но легочный автомат подает слишком мало воздуха. Тогда ты начинаешь верить в то, что задыхаешься, и новый адреналиновый толчок ещё сильнее закручивает спираль смерти.

Следовательно, необходимо вовремя распознать предпосылки такой «сифонной паники». Когда я попадаю в ситуацию, в ко­торой чувство страха грозит затопить мой разум и четко определенную программу, я ложусь на дно. Я убеждаю себя, что в баллонах достаточно воздуха, и успокаиваюсь. На помощь мне приходит многолетний опыт и многократно проверенное снаряже­ние, с помощью которого я надеюсь преодолеть все мыслимые опасности».

Всегда ли оправдан риск? И риск ли это? Все относитель­но. На мой взгляд: риск, на ваш – безумие, а по мнению того же Хью Моррисона – нормальная работа в сифоне. Все зависит от самочувствия и самооценки специалиста. Со стороны, конеч­но, видней, но далеко не всегда.

* * *

Вертится на в мыслях и на языке вопрос: «А зачем все это?» Действительно, к чему этот риск и трагедии? Когда мож­но было бы жить спокойно в привычно очерченном кругу.

Лучше иметь живых врагов, чем мёртвых друзей...

Кто категоричен, тот не прав. Кто тороплив, тот не найдет истины. Не ответить однозначно на эти вопросы. Ясно одно: пока живо человечество – кто-то всегда будет стремиться к неизвестности, за невидимый горизонт. Писатели-фантасты дав­но перешагнули границы нашей Земли. Придет время, когда и это станет реальностью. Все, что можно вообразить – может таким образом существовать.

Кейвинг, тем более подводный – для большинства живущих на земле тоже фантастика. Но в отличие от книжной – фан­тастика современная и весьма осязаемая. Каждый из нас, кей­вер-вертикальщик или спелеоподводник живет в этом ирреальном мире и находит в нем свое: в меру своих увлечений, притяза­ний, характера, темперамента и жизненной философии. И каждый решает за себя: идти ли на отвес или в сифон. Потому что самая отвратительная вещь в мире – это насилие. Даже если насилие – «во благо»...

* * *

Заглянем же глазами Йохена Хазенмайера в глубину Блау­копфа, прочувствуем тот звёздный час, когда твои многолетние усилия вдруг приводят к успеху. Мгновения – цена которых не­измерима золотом. В этом чудовищном мире, где весом золота, кажется измеряется все...

Хазенмайер начал свои исследования в источнике «Голубое озеро в 1969 году. Год за годом он совершенствовал свое снаряжение и совершенствовался сам, вновь и вновь возвраща­ясь к тайнам Блаукопфа. История его исследований – готовый материал для отдельной захватывающей книги. Вечно один, паря в черных безднах гигантской пещеры, Хазенмайер с каждым го­дом продвигался все глубже. И появлялись на карте никем ни­когда не виданной пещеры манящие названия: «Двойные ворота», «Облачный зал», «Тысячеметровый риф»... И только через шесть лет настал этот миг. Пройдя около 1300 метров подводной га­лереи, Хазенмайер вышел в долгожданный незатопленный зал.

«4 ноября 1985 года... через 2 часа после начала погружения мне удалось достичь последней исследованной точ­ки. Час заняла съёмка фильма. Я припарковал скутер к ходо­вому концу 1983 года и привязал к нему новый провод. Камера, которую я тянул за собой, фиксировала осторожные гребки ласт, атакующие неизвестную часть пещеры. Отвесные стены разрушены и окрашены в темно-красный и чёрный цвета. Через 80 метров свод пошел вверх. Скальный барьер оставил свобод­ной лишь узкую лазейку. Покрытый осадками пол приподнялся и стал уже. Замечаю в глубине расширение. Под водой вижу нате­ки. Опыт подсказывал, что незатопленные пещерные залы должны находиться поблизости.

Киносветом я прослеживаю выдыхаемые и поднимающиеся пу­зырьки воздуха. Они исчезают на серебристой поверхности – зеркале озера. Надо мной находится первый воздушный зал «Го­лубой пещеры». Мне не терпится узнать, какой он величины, но я должен выждать. Крови и тканям требуется время, чтобы вы­вести растворенный в них под давлением глубины азот. При быстром всплытии в тканях могут образоваться газовые пу­зырьки. Поэтому я следую предписаниям, выданным мне двумя моими декомпрессионными компьютерами: 15 минут задержки на глубине 6 метров и ещё 50 минут на 3-метровой глубине. А по­ка рассматриваю великолепные украшения на стенах. Все эти натеки созданы водой и затоплены руками людей. Они скрылись под водой после создания плотины, образовавшей «Голубое озеро». После этого уровень воды в пещере поднялся на 7 метров.

Через некоторое время наталкиваюсь на толстые «барабан­ные» остатки натеков, торчащие с пола. Это говорит о том, что при падении содержащие кальцит водяные капли сильно разбрызгивались при ударе, что свидетельствует о большой высоте зала, который меня ожидает.

Наконец, красные лампочки компьютеров погасли. Всплываю. Свет скользит вдоль длинного озера и падает на высокие на­течные каскады. Надо мной смыкается огромный скальный собор. Причудливые натечные фигуры проступают из темноты пещерной ночи. Я решаю, что зал должен называться «Гротом Мёрики», по имени швабского поэта, которому мы обязаны «Историей прекрасной Лау» – об изгнанной из устья Дуная в Голубое озеро русалке. Нагруженный тяжёлыми салазками с фото и кино­камерой, с трудом всплываю, чтобы заснять свои первые впе­чатления. Однако для хорошей съемки необходим плот.

Через несколько дней мне удалось благополучно доставить упакованный плот в «Грот Мёрики». Через час все готово для съемки, но ничего не получается. Я вдруг обнаруживаю, что на аппарате установлено расстояние 20 см, но мне не удается открыть в пещере водонепроницаемый футляр. «Как это могло произойти?», – спрашиваю сам себя. Вывод один: ошибки не по­вышают безопасность.

Спустя три недели после открытия, во время третьего посещения я провел в «Гроте Мёрики» 11 часов. Я, наконец, смог произвести съемку фильма и сделал цветные снимки. Толь­ко теперь я увидел все великолепие и величину этого зала: 120 метров в длину и до 25 метров ширины. Он взлетел на 30 метров над зеркалом воды – высота 10-этажного дома – пожа­луй, неплохо для свисающих низко натеков.

Так на глубине 140 ÷ 170 метров от поверхности земли я открыл самое большое из известных немецких пещерных озер и самый большой из известных пещерных залов Швабско-Фран­конского Альба – часть огромной пещерной системы, из которой очевидно, мы знаем только начало. Все говорит о том, что за «Гротом Мёрики» находятся и другие залы, может быть, ещё большие. Уже в этом году я хочу проникнуть дальше вглубь горы».

Они снова манят нас, неизвестные продолжения, неоткрытые пещеры и пропасти. Открывая их, мы познаем себя.

Семь футов под ластами, Рыбы!