К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

 СОДЕРЖАНИЕ

О П А С Н Ы Е  К У Р Ь Е З Ы.

Прав был великий велогонщик Роже Дюваллон по прозвищу Крокодил:

«Странно, но с годами начинаешь понимать: мы любим наших соседей, если любим себя, ненавидим других, если ненавидим себя, поддерживаем других, если хотим поддержать себя, забы­ваем о других, если плохо помним себя [1]».

Перед нашим отъездом в Болгарию смеялись: ужо болгары сейчас мешки готовят! Тренируются в прицельном метании!

Поднять пострадавшего со столь серьёзной, как оказалось, травмой с глубины -650 метров всего за 24 часа транспортировки? И практически вчетвером. Похоже, что таких примеров не так уж много в мировой практике кейвинга.

Так или иначе во Враце мой доклад слушали с интересом. И снова поразительная доброжелательность зарубежных коллег! Отстрелялся, что называется, на все сто. Подходили, фо­тографировали вывешенные нами схемы спасательных приемов, задавали вопросы. Вопросы не праздные.

Если хоккеист нарушает правила – его удаляют с поля. Нарушение правил под землей карается куда строже.

Теперь мне предстоит лекция о несчастных случаях в со­ветском кейвинге. Тяжелая тема. Если у болгар за всю их историю лазания по пещерам погибло только 5 человек [2], то в Советском Союзе – гораздо больше. И дело тут не только в несопоставимости размеров наших стран. По количеству зани­мающихся спелеологией Болгария не уступала СССР – и это тоже характерный показатель! Известно, что чем более развито об­щество, тем больший процент его населения начинает зани­маться деятельностью, впрямую не связанной с производством, в том числе спортом, искусством, путешествиями и т.п.

Статистика призвана помочь осмыслить происходящее. Если мы действительно хотим научиться безопасно работать на оди­нарной верёвке, мы не должны пренебрегать даже мелочами, да­же намеками на аварию. И ещё надо отказаться от ложного са­молюбия, от страха перед карающей десницей властей. Пора на­учиться говорить правду о каждом несчастном случае, о всех неудачах.

Надо, а страшно. Заявить о своих ошибках, в условиях на­шего строя значит – подставиться.

Куда приятнее ходить с гордо задранной головой: у нас, мол, ничего не случается! Полный ажур.

Нет таких групп, у кого не случается. Такова специфика самого дела. Что-нибудь случается всегда. Маленькие шерохо­ватости, средненькие ошибочки, большие проколы... Так на­бирает темп вероятность серьёзной аварии.

Изучение несчастных случаев в экстремальных видах спорта, таких, например, как альпинизм, дает интересную за­кономерность распределения аварий в соответствии с опытом участников. Больше всего чрезвычайных происшествий, причём с тяжёлыми последствиями, происходит в группах новичков и... группах высокой квалификации. В чем тут дело?

Что касается новичков – всё понятно. Элементарная нео­пытность, неподготовленность, незнание правил игры.

Чем дальше – тем сложнее задачи, которые предстоит решить. Рост сложности маршрутов обеспечивается пропорцио­нальным уровнем подготовки. Пока эта зависимость соблюдается – вероятность аварии минимальна. Именно поэтому группы сред­ней квалификации наименее аварийны. У середнячка уже доста­точно опыта, чтобы не замахиваться на невыполнимое, и доста­точно уважения к игре, чтобы соблюдать её правила.

До определенного момента такое соответствие между предстоящими задачами и собственными возможностями удается удерживать в строгом соответствии. Но затем равновесие может нарушиться. Если усложнение маршрутов не компенсируется возрастанием мастерства – закономерно увеличивается степень риска. Чаще всего виной тому «звездная болезнь», симптомы которой можно заметить у многих с достижением ими определен­ного уровня мастерства. Опыт, наработанный в десятках риско­ванных и благополучно окончившихся ситуаций, из которых уда­лось выйти невредимым, начинает оказывать дурную услугу. Он превращается в самоуверенность. По принципу: «С кем-кем, а уж со мной-то этого не случится!»

Плюс элементарная лень выполнять утомительные тысячи раз проделанные технические мелочи. Плюс удовольствие позволить себе слегка пренебречь обязательными для остальных правила­ми. Возможность переступить закон сродни наркотику. Стоит раз попробовать, может затянуть. Если человек хоть раз по­чувствовал тягу пренебречь правилом безопасности – берегись. Нарушение таких правил – не выдуманных, а объективных, ко­нечно, – не проходит безнаказанным. Если не для нас, то для тех, кто на нас смотрит.

«Запрещается ходить по крутому травянистому склону в стоптанных кедах!» – сказал инструктор и пошел по крутому травянистому склону в стоптанных кедах. Сколько тонкой наб­людательности в этой старой туристской байке! С опытом мы склонны забывать, что правила безопасности едины для всех, вне зависимости от опыта, возраста, знаний.

И ещё одно. Ни в одном из видов советского спортивного туризма, пу­тешествий, альпинизме, кейвинге статистический учёт несчаст­ных случаев не был налажен достаточно хорошо. В картотеку попадали только случаи, которые невозможно было утаить, то есть аварии с тяжёлыми последствиями, требовавшими официаль­ного вмешательства. Всё, что только можно, скрывалось от официальной статистики. И уж совсем ускользали от осмысления даже не аварии, а аварийные ситуации, потенциально чреватые осложнениями.

Именно поэтому, начиная учёт чрезвычайных происшествий в нашей практике СРТ, я старался не упустить ни одного происшествия, даже если на первый взгляд его и нельзя было впрямую отнести к опасным. Даже если авария уникальна, если смех берет или оторопь – эк его угораздило! – надо знать о ней. Чтобы быть готовым ко всему.

Информированность – важный подпункт правил безопасности. Первые два года занятий СРТ дали солидную цифру: 33 аварии. Преодолевая въевшуюся в кровь осторожность, мы опуб­ликовали наши данные. Пусть знают все: одинарная верёвка – это не прогулка при луне. Опасности подстерегает каждого, ступившего на нейлоновую дорогу. В том числе и весьма неоче­видные. Но наша безопасность в наших руках. Удивительно, но мне не известно случаев, когда причиной аварии является Природа, а не сам человек. Враждебность окружающего зависит прежде всего от нашей подготовленности вести диалог. Во время развития событий мы можем влиять на ситуацию в 99 % случаев. Все дело в том, как рано мы понимаем и начинаем действовать.

Так что не стоит винить Природу в наших неприятностях на маршруте. Это напоминает ситуацию, когда стукнувшись лбом о дверь, мы изрыгаем проклятия в её адрес. Дверь-то чем вино­вата? Она безвольна.

* * *

После падения мешков на втором месте по числу оказались аварии из-за поломки снаряжения. Этого мы ожидали и забла­говременно приняли меры. Фирменного снаряжения у нас не бы­ло, а самоделки на то и самоделки.

Ахиллесова пята индивидуального снаряжения СРТ: замковый беседочный мэйон рапид. На нём буквально держится всё остальное. Поэтому поломка этого небольшого металлического кольца, замкнутого резьбовой муфтой, – страшное событие. И такие случаи не замедлили начаться.

Сначала на втором колодце Торгашинской вырвало муфту са­модельного мэйон рапида у Ербола Курмангалиева. «Люди Ербо­ла» вполне могли остаться без своего предводителя. Но рапид разогнулся удачно – всего в трёх метрах от дна колодца.

Дальше больше. В той же пещере удачно увернулся от посланной Борисом Алексеенко канистры другой усть-камено­горец – Виктор Фитисов. Но от Судьбы не ушел. Стоило ему нагрузить свой рапид в начале подъёма, как тот немедленно разогнулся. И снова удачно – некуда падать в метре от дна!

Куда как больше рисковал Сергей Хардиков, покидая Сумган под занавес нашей советско-польской экспедиции в августе 88 года. Входную шахту Кутук-Сумгана нет нужды подробно описы­вать – мой Внимательный Читатель уже отчетливо представляет её огромную каменную трубу, украшенную висячими ледниками.

Экспедиция заканчивалась. Последняя двойка: Хардиков-Га­новичев, поднимаясь с 70-метровой глубины, снимала за собой навеску. Оживленно переговариваясь, парни де­монстрировали преимущества СРТ работающим параллельно на двух верёвках девушкам из Прибалтики. Девушкам, правда, было не до того: дюжие прибалтийские хлопцы, поплевав на ладони, на раз-два извлекали их из пещеры, наподобие транспортных мешков.

Хардикову оставалось всего два крюка до выхода в большую нишу северной стены, куда восходила трасса. Сергей был хорошо виден на фоне желто-белых скал пропасти, украшенных здесь, на свету, яркими разноцветными пятнами лишайников. Хардиков довольно быстро продвигается вверх, как вдруг, не доходя полуметра от корема ближайшего крюка, останавливается и замолкает. При этом вся его поза выражает крайнюю озада­ченность и тревогу. Я стою на противоположной стороне пропасти, Хардиков находится к нам и к колодцу спиной, и по­этому сразу не видно, что у него приключилось.

Но вот Серега быстро поднимает руку и локтем цепляет корем, в то же время продолжая какие-то судорожные движения на уровне груди.

Что называется, комментарии излишни. Единственное объ­яснение этой суете – мэйон рапид! Однако, ситуация... По­виснуть над 70-метровой бездной на руках – не всякий каска­дер согласится!

– Что, Сережа? – как могу спокойнее, спрашиваю я. Слышно над Сумганом хорошо, а криком делу не поможешь.

Молчание скорченной у стены фигуры подтверждает мои до­гадки. Что делать в таком случае? Когда в Торгашинской я на­чал спуск на незастегнутой беседке и обнаружил это уже в от­весе, то мигом обвязался запасным репшнуром. Хотя знал, что даже незастегнутая, моя беседка не даст мне окончательно вы­валиться. Знать – знал, а труханул порядочно.

Хардикову сейчас несладко. У него нет в запасе моего опыта. Но и со всем своим опытом я сейчас ничего не могу поделать. Потому что однозначного выхода из такой ситуации нет. Каждый вынужден решать задачу сам, исходя из имеющихся в наличии: знаний, набора наработанных приемов, запасного снаряжения, сообразительности и присутствия духа. Звучный выдох проносится над колодцем. Хардиков отпуска­ет корем и быстренько поднимается последние несколько метров, минуя перестежку. Вышел!

Этот рапид хранится у меня – на память от Хардикова. Как ему удалось завинтить-таки резьбовую муфту на разошедшемся под нагрузкой разъеме рапида – секрет не только для меня, но и для самого исполнителя смертельного трюка. Дело в том, что большинство из нас в то время использовало самодельные мэйон рапиды, которые в большинстве своем более мягкие, чем фирменные. На незакрученном фирменном рапиде можно висеть сколько угодно – рывки, конечно, противопоказаны, а так – нормально. В Киевской 87-го года, ещё до аварии с Филом, в одном из предварительных выходов я метров 150 прошел на не­закрученном МР и обнаружил это только на поверхности. Но... привычки из этого делать нельзя.

Так родилось правило СРТ для условий самодельного снаряжения: если существуют сомнения в надежности беседочно­го мэйон рапида, следует дублировать его страховочным коль­цом из верёвки или стропы соответствующей прочности. И ещё – носите с собой запасный репшнур: запас карман не тянет!

* * *

Каждый турист-горник, пешеходник или участник других соревнований по техническим видам туризма или скалолазания, не говоря уже о спелеотуристах, сталкивался с жёстким су­дейским прессингом в отношении карабинов. Долгое время на соревнованиях не допускалась работа с карабинами, не имеющи­ми муфт. Даешь карабины с муфтами и точка! Всегда ли оправ­дано это требование?

Правила СРТ очень демократичны в этом отношении. Более того, при навешивании верёвок на отвесы преимущественно используются карабины без муфт. Что касается индивидуального снаряжения, то здесь строго определено, какие карабины обя­зательно должны иметь фиксацию от открывания, а какие нет.

... Ему оставался всего один отвес – спуск в зал имени Алтайского Государственного Университета – зал АлГУ. Верёвка перилами шла к дальнему краю широкой полки, где поблескивал очередной крюк навески. Спускавшийся перед ним, Петров уже ушел вниз, в черноту зала, откуда мощно доносился шум падающего сверху ручья. Вова Пантюхин знал, что на самом деле вода сейчас чисто символическая, и этот шум – фокусы пещерной акустики: жиденький душ падает на какой-нибудь полиэти­лен!

Зимой в Алтайской воды практически нет. Это не весной или, скажем, летом. Глубочайшие из алтайских пещер вообще расположены как-то аномально. Ну где ещё можно встретить вертикальную пещеру в лесу посреди болота? А здесь самое настоящее болото, поросшее чахлым леском. Прорезающие замк­нутую горную котловину овраги собирают болотные воды, дренируют её в вертикальный ствол пещеры. Не только Ал­тайская, глубочайшая пещера Горного Алтая – Кек-Таш, также расположена на болоте.

Выходя на полку, Пантюхин подумал, что это его третья экспедиция в Алтайскую, а вот до дна её он добирается впервые. В общем-то, ничего сложного. Все колодцы простые, красивые. Белоусовцы, работавшие здесь месяц назад, забили хорошие крючья. В январе это было. А сейчас – февраль.

Володя вдоль перил подошел к крюку. Снизу гулко звучали голоса, сплетаясь с гулом ручья. Парни уже в АлГУ. Пантюхин привычно пристегнулся на крюк коротким усом, потихоньку сполз в отвес и завис на самостраховке. Пещера здесь образо­вывала весьма острый карниз, который выступал из стены на уровне володиного живота. А дальше шла пустота – ноги до стен не доставали.

Пантюхин встегнул верёвку в решетку и зафиксировал её на рожках спускового устройства. По-хорошему, надо было теперь встегнуть выше решетки зажим и спускаться, как положено, с самостраховкой. Но Пантюхин уже полпещеры спускался без са­мостраховки. Да и чего бояться? Все колодцы простенькие, верёвка идёт сплошняком от крюка к крюку: падать особо неку­да. Это создавало уверенность, что в случае потери контроля над спусковым устройством, далеко не улетишь: сядешь на ближайшем промежуточном закреплении. Да и удобнее как-то – обе руки на верёвке.

Закрепив решетку, Пантюхин поправил под собой мешок, с которым спускался. Теперь оставалось подтянуться на руках и выстегнуть самостраховку. Силенка ещё была: 200 метров спуска по Алтайской не представляют большого труда. Вова покрепче взялся за верёвку под самым крюком, примерился и, резко подтянувшись на руках, вынул из крюка карабин са­мостраховочного уса: выстегнул ус и начал осторожно опускаться на решетку...

Что-то было не так! Пантюхин ещё не понял – что, но уже ощутил ледяной озноб какого-то несоответствия, какой-то ошибки. Он никак не мог сесть на решетку, не чувствовал под со­бой опоры, все больше соскальзывая животом с карниза в пустоту зала, и уже висел почти на вытянутых руках. Висевший на беседке транспортный мешок свинцовой гирей тянул вниз. Да где же эта чёртова решетка?!

Он увидел ее. И увидев, не поверил своим глазам. Это здорово походило на кошмарный сон. Его решетка! Она висела на верёвке на уровне пантюхинского носа, тщательно за­фиксированная, как на учебных занятиях, но... она висела от­дельно от него!

Будто электрическим разрядом, стеганул по нервам страх. Влип! Пантюхин висел на руках над глыбовым завалом грота АлГУ на высоте пятого этажа. Если бы не мешок, Пантюхин бы вы­лез. Но подтянуться ещё раз с таким грузом да ещё взобраться на проклятый карниз!

– Мужики! – крикнул Пантюхин. – Я падаю!

Сверху спускался кто-то из парней, и Володя услышал торопливый голос: «Погоди, не падай, сейчас подойду!» Но по­мощь была ещё далеко, а сил оставалось все меньше. В возбуж­денном мозгу лихорадочно метались мысли. Рукавиц нет, зна­чит, если съезжать на руках, то за 15 метров все руки сож­жешь к чёрту! Почему-то он не подумал о возможности встег­нуться усом в висящую на уровне глаз решетку или попытаться одним движением прицепить к рапели пуани с педалью – и все! – он спасен. И мысли не было. Пантюхин стал вращательными движениями накручивать рапель на ногу и висящий на трансрепе мешок, сообразив, что так трения при падении будет побольше. Снизу слышался только грохот камней: видимо, парни молча бе­жали к навеске.

– Падаю! – скорее скомандовал, чем крикнул, Вова и вы­пустил из рук верёвку.

Коля Петров услышал свист трущейся о что-то мягкое верёвки и понял, что Пантюхин «пошёл». Он приготовился принять удар, напружинился, и в тот же момент тяжёлый толчок сбил его с ног, повалив в расщелину между глыб. Спустя мгно­вение, не чуя ушибов, Петров уже снова был на ногах. В свете налобного фонаря на него, криво улыбаясь, смотрел Вова Пан­тюхин.

– Во, блин! – сказал Пантюхин.

– Вовчик, ты живой?! – Петров и подбежавший Саша Ван ощупывали Пантюхина, ещё не веря, что все закончилось легким испугом.

– Живой, – сказал Пантюхин, морщась от боли в расшиблен­ном о камень колене. – Я из решетки выстегнулся.

– Вовчик! – с чувством сказал Петров. – Вовчик, ну ты и козел!

Так мы познали ещё одно правило техники одинарной верёв­ки – карабин спускового устройства должен фиксироваться от открывания муфтой. Обязательно!

Анализируя этот случай, мы пришли к выводу, что лежа на карнизе, Пантюхин умудрился отжать о камень защелку карабина и в момент подтягивания снялся крюком уже открытого карабина со скобы решетки. Невероятно, но факт!

* * *

Звонит телефон. Он стоит на моем рабочем столе рядом с пишущей машинкой. Ещё весь в мыслях о работе, снимаю трубку.

– Слушаю.

– Привет, – на проводе Алма-Ата, Шакалов. Голос Саши как-то казенно сух, безжизнен. – У нас ЧП, слышал?

– Нет, – что-то внутри подтягивается, как перед прыжком в холодную воду. – Что случилось?

– Игорь Милеев упал в Киевской. В «шестидесятке». Ты Игоря знаешь, он приезжал на соревнования, из молодых.

– Живой?

– Живой. Но тяжёлый. Сейчас в больнице в Ургуте.

Ох, уж эта больница в Ургуте!

– Так они что: зимой в Киевскую пошли? Под Новый год?

– Восемьдесят девятый проводить решили. Почему упал? Вы­пустил рапель, зажал самостраховку по тросу и так летел метров двадцать. Молча летел. Паша Луганский внизу стоял, не успел подстраховать. Да парень ещё плотный, этакий здоровяк.

«Шестидесятка» – это перед базой -350.

– Как доставали?

– Он сутки без сознания лежал. Сотрясение сильное. Они на -350 лагерь поставили и ещё двое суток его там продержа­ли, боялись, что помрет при транспортировке. Потом решились и за 12 часов подняли. Ну, и в больницу. Ноги повреждены, конечно, но главное, голова...

Вот и ещё одни «спасы» в КиЛСИ.

Конец декабря 1989 года получался тяжёлый. Я уже боюсь поднимать трубку телефона. Незадолго до Шакалова позвонила Москва. В трубке усмешливый голос Володи Рудыха, одного из московских членов нашего клуба «Сумган»:

– Неужто не знаешь? Ну, в общем, у нас в Снежной... бель­гиец «поломался».

Вот тебе раз! Впервые наши московские товарищи под фла­гом «Сумгана» через Совинтерспорт взялись за коммерческое обслуживание группы бельгийских спелеотуристов на заказанном ими маршруте. И – авария?

Бельгиец Дихэв Дидье имел небольшой опыт в кейвинге. Иначе он не взялся бы за транспортировку по ледовой части Снежной сразу четырех здоровенных мешков с верёвкой. А если бы и взялся, то прицепил бы их на раздельные транспортировочные шнуры. Так или иначе, но он начал спуск с четырьмя мешками и благополучно добрался до Кривого колодца на глубине -150 метров. И тут у очередного крюка «сел в корем». Точно также, как некогда в Торгашинской пещере запу­тался в кореме Валера Мальков.

Понятно, что мешки не преминули накрепко перепутаться между собой и верёвкой, что, впрочем, не повергло Дидье в долгие раздумья. Для того, чтобы вытащить мешки из корема, Дидье требовалось приподняться. Напомню, что корем – это ду­гообразный провис верёвки, позволяющий сделать перестежку через крюк. Так вот, Дидье попробовал приподняться, уперев­шись ногами в свою педал. Но – четыре мешка! Как и боль­шинство из нас, бельгиец не отличался богатырским телосложе­нием или феноменальными физическими данными.

Крюк, остановивший Дидье, был забит над острым карнизом, в пустоте под которым болтались ноги бельгийца. Дидье шел последним в двойке, его напарник уже закончил спуск на снеж­ном конусе Большого зала и теперь мог помочь товарищу только поднявшись снова на верх Кривого колодца. Но Дидье и не ду­мал обращаться за поддержкой снизу. Да и не очень-то принято в европейском кейвинге полагаться на чью бы то ни было по­мощь. Перевесить мешки по одному на крюк или верёвку Дидье не мог – они были прицеплены одной гроздью. Резать и сбрасы­вать всю гирлянду вниз было рискованно – на Конусе мешки можно было и не найти. Что оставалось делать? По идее, первому в двойке все же надо было подняться и помочь то­варищу. Тогда Снежная ещё подумала бы, пропускать ли ту ко­манду в свои недра. А так – пропасть усмехнулась и показала зубы.

Чтобы всё-таки приподняться, Дидье решил использовать рапель под крюком. Он скрутил из верёвки подобие стремени, вставил в него ногу и снова попробовал привстать. Поначалу это удалось. Дрожа от напряжения, Дидье вставал все выше и выше. Ещё немного и!.. Но стремя он завязал плохо – то ли не знал толком, как его вязать, то ли подвела необычность ситу­ации, но стопа вдруг скользнула в верёвочную петлю, и Дидье резко провалился вниз. Нога проскочила в петлю до бедра, ко­лено ушло под карниз, а сам Дидье продолжал падать вниз, ув­лекаемый весом мешков, опрокидывавшим его навзничь. Бедро пошло на излом, и резкая боль едва не лишила бельгийца созна­ния...

Самое трудное было – потерпеть. Вытерпеть, пока товарищ поднимется к нему по проклятой верёвке, петлей стянувшей сломанную ногу. Дидье занимался йогой, поэтому он не потерял сознания от боли, не впал в шоковое состояние. Он устоял. И потом ещё выдержал 6 часов на этом отвесе в ожидании спаса­телей.

Это тоже входит в правила Игры – уметь ждать.

– Как международные отношения?

Рудых на том конце провода улыбается.

– Нормально. Благодарность даже получили за оперативные действия!

* * *

И вот теперь авария у алмаатинцев в киевской «шести­десятке».

Я хорошо помню этот колодец.

В кейвинге широко известны неприятности, связанные с во­дой. Вода, созидающая пещеры, по праву считает себя хозяйкой подземелий и не собирается по-добру уступать свои владения людям. Приходится пускаться на технические хитрости.

Техника одинарной верёвки подразумевает, так называемую, «обвеску» воды. Зачем купаться под водопадом, если можно увести трассу в сторону и двигаться посуху? Достичь этого позволяют промежуточные точки закрепления верёвки на от­весах, которые обычно организуются несколько в стороне от первоначального положения рапели. Как красиво смотрятся со стороны грохочущие подземные каскады, особенно если предста­вишь, как пришлось бы купаться в этих струях при старой тех­нике!

«Шестидесятка» считалась самым неприятным колодцем пропасти. Во-первых, самый большой сплошной отвес. Всё-таки 60 метров не мало. Во-вторых – отвес мокрый. Ручей впадает в колодец по узкому желобу-лотку, который постепенно все круче заваливается вниз, так что, в конце концов, спуск переходит в полоскание под ледяным душем. Даром, что Средняя Азия – водичка-то с тающих снежников!

В 87 году навеску на этот колодец делал Фил Фикус. Это была классная работа! Едва начав спуск, Филип забил в правую стенку желоба крюк и ушел длинным маятником далеко вправо по весьма удобной для передвижения косой расщелине, украшенной мощными нависающими над колодцем скальными зубьями. Почему-то раньше эту расщелину никто не замечал, а вот болгарин увидел и тут же сориентировался. Опыт есть опыт.

Охватив один из зубьев тросовой петлей, Филип закрепил на ней верёвку; ушел вниз и там, где стены уже напрочь расходились колоколом, забил крюк последнего промежуточного закрепления. Мы стали недосягаемы для воды! Теперь она смутно шумела где-то в отдалении. Абсолютно сухие стены вдоль трассы – это ли не прекрасно?

И великое благо может обернуться злом, ибо нет на свете ничего абсолютного.

... Мы спускаемся в паре с Любой, последней двойкой в на­шем тактическом рисунке штурма. Свет двух карбидок хорошо освещает наш путь, и пещера кажется более светлой, приветли­вой. Мы полны сил и оптимизма. Все идет, как по писанному, и первые 300 метров спуска пролетают незаметно. Мы почти не разговариваем, только привычный лаконизм команд да лязг на­шего снаряжения сплетаются с привычным шумом текущей воды.

Вот и 60-метровый колодец. Это своеобразная точка отсчё­та – одна треть пути до Дна. На спуск ухожу первым. Ручеек игриво звенит под ногами, ожидая, что мы подставим каски под его душ. Не выйдет! Навеска круто уходит на траверс, зало­женный Филом. Добираюсь до скального зуба, перестегиваюсь на следующий участок рапели, жду. У каждого промежуточного закрепления поджидаю Любу, тихонечко придерживая рукой корем.

Это – страховка снизу. Если она выпустит рапель из рук и начнет скользить вниз, я натяну верёвку в её решетке и оста­новлю падение. Это самый надежный способ подстраховки партнера на случай, так называемого, неконтролируемого спуска.

Идем дальше. Мерное пощелкивание карабинов, шум воды в стороне от трассы. Все так привычно и мирно. Зависаю у последнего перед колоколом крюка, смотрю вверх. Там, в оран­жевом зареве карбидного света двигается темная фигурка. Наши красные комбинезоны издалека кажутся черными. Люба пересте­гивается через тросовую петлю на скальном зубе. Если бы сей­час высветить мощными прожекторами черную бездну, что окружает нас, думаю, не только Любе стало бы неуютно. На свету эта вертикальная акробатика выглядит гораздо страшнее. Как это в песне? «Геологи не любят альпинистов, но уважают в глубине души».

– Костя! – голос Любы сверху несколько встревожен, и я сразу подтягиваюсь, отбрасываю посторонние мысли, всматрива­юсь вверх. – Посмотри, у меня всё в порядке со светом?

Между нами метров восемь, и я ничего особенного не вижу. Свет как свет. Что в нем может быть не в порядке, если он есть? Правда, какой-то странно красный у него оттенок, но может, это стены такие, просто внимания не обращали?

– Ничего не вижу, – снизу собственно фонаря не видно. – Ты спускайся пониже, посмотрю. А что случилось?

– Да так... – Люба отделяется от верхнего закрепления и плавно скользит ко мне все увеличиваясь в размерах. По­ворачивается...

Слова застревают у меня в горле (простите за штамп, но я чуть не давлюсь от неожиданности). Ко мне едет человек с пы­лающей головой! Оранжевый факел полыхает на любиной голове – это не карбидка, это горит сама пластиковая каска!

– Голову от верёвки!!! – ору я. – Люба! Быстрей! Ко мне! Она уже рядом, метрах в трёх. Томительно тянутся секунды, пока я, наконец, не дотягиваюсь до своей пылающей жены. Первым делом сбиваю огонь с ацетиленового шланга, идущего к каске от ацетиленгенератора на поясе. Пытаюсь потушить каску. Не тут-то было! Только бы не вспыхнули волосы! Наши роскошные черные косы...

И ни капли воды! Это надо ж так «удачно» сделать на­веску! Качественно обвесили воду. Бью рукавицами по горящей каске – в ней уже выгорела порядочная дыра, и огонь, нако­нец, сдается. И сразу, такое впечатление, становится темно. Гаснет оранжевое зарево, на стенах пропадают красные отсве­ты, и только моя ацетиленка освещает место чуть было не разыгравшейся трагедии. Сгореть на отвесе от собственной карбидки! Нарочно не придумаешь. Потихоньку успокаиваемся.

– Ты мне чуть голову не оторвал! – Люба испуганно смотрит в колодец.

– Вот они, преимущества СРТ! – пробую пошутить я, хотя самого ещё колотит нервная трясучка.

Шутки шутками, а в двухверёвочном варианте я не смог бы помочь Любе, и кто знает, чем бы все это кончилось. Шланг ацетиленовой горелки размягчился от тепла и, видимо, при не­осторожном движении, сорвался со штуцера. Ацетилен на конце шланга вспыхнул, поджег каску...

Да... В таком сухом колодце да на одинарной верёвке огонь – страшнее ножа.

И мы продолжаем спуск навстречу испытаниям.

С А М И  С Е Б Е  С П А С А Т Е Л И.

Письмо от Резвана пришло... нет, не неожиданно. Я всегда жду володькиных писем. В Адлере перекресток дорог, ведущих к пропастям Кавказа. Поэтому новости от Резвана всегда самые свежие.

Есть письма, которые вскрываешь на ходу – от них не ждешь ничего особенного, интересного, тонкого общения с заочным собеседником. Другие приятно причитать в соответствующей обстановке, что называется, со вкусом. Так я читаю письма Резвана. Ну, что там на этот раз?

«Костя, привет. Исчез Саша Морозов – последний раз его 7 февраля видел Аркадий Иванов: он шёл через Снежную, а тройка Саши должна была идти через Межённого, но, видимо, до входа они не дошли..».

Постой, постой... Зимой 1985 года Морозов задумал траверс пещер Снежная и Межённого, соединение между которыми на глубине около -500 метров было открыто ленинградскими спелеологами Владимиром и Олегом Демченко.

«...тройка Саши должна была идти через Межённого, но, ви­димо, до входа они не дошли». Спасработы» начались 8 марта...».

Глаза автоматически проскакивают строчки, не воспринимая смысла этих нелепых закорючек. Перечитываю ещё раз, третий... Я ничего не понимаю... Ведь уже март. Март! Март!!!

«..».Спасработы» начались 8 марта. Прилетели из Москвы чиновники и наши: Усиков, Майлянц, Иванов – всего, с учетом сочинских спелеологов, человек 30. Усиков и Капрал спусти­лись в Межённого до Райских ворот, где лежали модули для Са­ши – их никто не трогал, т.е. в пещере ребята не были. Те­перь выяснится всё в июне-июле, после снеготаяния. В эту зи­му снега выпало до восьми метров, т.е. вдвое больше, чем обычно».

Я смотрю на письмо и чувствую, как где-то внутри меня рождается звенящая пустота.

* * *

«Последний раз группу Морозова видели в 800-х метрах от входа в Межённого. Однако, до входа группа не дошла. Она ис­чезла на белом плато со странным названием Хуп-Хулцва [3]».

Что же случилось? Как такое могло случиться? Группа Морозова одна из надежнейших групп Союза...

Это не спасательные работы – это не так должно называть­ся. Ведь уже март, и надежды нет. Нет? Надежда должна оста­ваться до конца, до самого последнего предела. Даже напере­кор разуму.

И они искали. Искали те, кому не надо было объяснять правила Игры – общественники-спасатели, спелеологи Москвы, Адлера, Сочи. Преодолевая чудовищные тормоза бюрократической системы советов по туризму и штатных туристских контрольно-спасательных служб. А ведь такая служба в бывшем СССР су­ществовала. Более 110 спасательных отрядов, свыше 500 штат­ных спасателей были раскиданы по всей огромной стране. Не много, но и не мало, если бы эта служба выполняла все то, к чему была предназначена. Отправляясь в горы, люди верили, надеялись: если что – их спасут, окажут помощь.

Наивные люди! Как мало надо было знать об этой службе, чтобы всерьёз рассчитывать на помощь. Слабо снаряженные, не­укомплектованные квалифицированными кадрами, опирающиеся прежде всего на общественников, туристские спасательные службы были ориентированы прежде всего на спасение заявлен­ных, зарегистрированных в официальном порядке туристов. «Ди­ких» спасать не обязаны...

Пусть поймут меня те штатные работники ушедших уже в Ле­ту КСС, кто на свой страх и риск, не дожидаясь писем и те­леграмм, гарантирующих финансирование, начинали спасработы, движимые безусловным пониманием правил Игры. Речь не о них. Такие люди были и есть, они боролись с обстоятельствами и делали, что могли. И то, что не могли, тоже делали.

Но были – и есть! – другие.

6 марта в Сочинскую КСС поступил сигнал о несчастьи на Бзыби. В район спасатели вылетели только 9-го! Вдумайтесь. Да, прошел месяц, как ребята пропали. Но пока нет доказа­тельств безысходного – есть и надежда. Есть! И нужно исполь­зовать любой, даже безумный с точки зрения банальной логики шанс. И только тогда сможешь сказать: «Мы сделали все, что могли». Только тогда сможешь уважать себя, смотреть в глаза людям прямо.

* * *

Их палатка вытаяла только поздней весной. По скупым штрихам, скудным подробностям, сохранившимся с тех дней, можно попытаться восстановить последовательность событий. Все получилось до нелепости просто и страшно.

В тот день, 7 февраля 1985 года, на Бзыби было достаточ­но тепло и на плато пал туман. Здесь, на Хуп-Хулцве – помни­те? – расходятся две тропы: влево – на Межённого, вправо – к Снежной. Группы Саши и Аркадия Иванова прощались здесь всего на несколько дней: они должны были спуститься в разные входы пещерной системы и через неделю встретиться у колодца Катак­лизм в Анфиладе на соединении некогда независимых пещер Снежной и Межённого. Группа Аркадия ушла к Снежной; Морозов с двумя Алексеями – Кореневским и Преображенским, молодыми спе­леологами из Москвы, продолжал заброску, перетаскивая челночными ходками экспедиционный груз ко входу в Межённого. В последнюю ходку группа Морозова отправилась уже на исходе туманного дня. То ли туман, сумерки и непрекращающийся сне­гопад, то ли усталость – что-то заставило Морозова сбиться с пути. Пути, который Морозов, казалось, должен был знать с закрытыми глазами. Группа не дошла до своей временной базы буквально несколько десятков шагов и в кромешной тьме решила встать на ночевку. Тем более, что бивачное снаряжение было под рукой.

Пробившись сквозь коварно мягкую кавказскую погоду, группа Иванова благополучно добралась до входа в Снежную и сходу ушла под землю. Как хорошо в пещере после ненастного зимнего Кавказа! Группа продолжала работу и ровно в услов­ленное время подошла к колодцу Катаклизм. Морозова не было. Не было его и на следующий день, и через неделю. Идти навстречу Морозову через Межённого Аркадий Иванов не мог – не было снаряжения, его должна была навесить группа Морозо­ва. Поэтому они решили возвращаться.

На поверхности первым делом кинулись ко входу в Межённого. И когда увидели, что группа Морозова в пещере так и не была, поняли: случилось что-то непоправимое.

Но шанс был! Ведь никто не видел ребят мёртвыми. Значит, они могут быть живыми. Они должны быть живы! Ведь это Морозов.

И Аркадий ринулся за помощью. Позвонил в Москву, в КСС...

... Они поставили палатку на чуть покатом склоне где-то на подъёме – не видно было, всё вокруг застилали туман, снег и темень. С комфортом расположились на ночлег, забравшись в спальные мешки, чтобы завтра поутру сориентироваться и продолжить работу.

Ночью на палатку Морозова сошел оползень. Небольшая снежная доска съехала по невероятно пологому снежному скло­ну. Лавина на таком склоне – абсурд. Но она сошла. Они были похоронены в снегу и не смогли выбраться.

Их искали. Не единожды поднимались в горы поисковые ко­манды, но отступали ни с чем. Попробуй, пробуравь лавинными зондами такое плато! Как потом выяснилось проходили совсем рядом. Будь у морозовской группы элементарный радиомаяк, нашли бы сразу. Но... Ни радиомаяков, ни радиостанций у нас, спелеологов, не было и нет до сих пор. Нет их и у много­численных туристов, ежегодно платящих страшную дань лавинам в горных районах бывшего СССР. Почему? Не положено. У альпи­нистов есть, а туристам – не положено. Тем более, спелеоло­гам.

* * *

Незаметно летят дни, с каждым годом все быстрее. Всё больше лет отделяет нас от того страшного дня. В народе го­ворят: «Кто старое помянет – тому глаз вон!» Мы хорошо пом­ним первую половину этой пословицы. Но вспомним и вторую: «А кто забудет – тому два!»

Я бережно храню пожелтевшие листы того октябрьского, 85-го года, «Собеседника», – строчки, которые не укладываются в сознании. Сколько бы лет ни прошло...

«К пещере спасатели вылетели только девятого. В горах провели всего трое суток, непосредственно поисками занима­лись всего 8 часов. Прибывшие представители Центрального со­вета поиски прекратили – лавинная опасность. Несколько дней друзья Морозова в Москве добивались разрешения снова начать спасработы. Добились. Прилетели в Сочи. Оказалось, что реше­ние сюда ещё не дошло! Начальник Контрольно-спасательного отряда выдать продовольствие отказался. И ещё три дня продолжалась морока. (Подумайте, Читатель! Три дня бюрократической мороки, когда в горах гибнет ваш сын или муж!) Когда же в горы их всё-таки пустили, то первые двое суток спасатели находились в лавиноопасной зоне без связи, без рации. Рацию Сочинский КСО не выдал по той причине, что Центральный совет, тот самый, работники которого признали район лавиноопасным, не позаботились дать соответствующих указаний».

Годом позже описываемых событий я присутствовал на семи­наре руководителей походов со школьниками в Подмосковье. И вот к нам на турбазу «Зеленый бор» приезжает ответственный за безопасность проведения туристских путешествий Центрального совета по туризму и экскурсиям Юрий Худоклинов. Я сижу на лекции по безопасности проведения походов со школьниками и, мертвея, слушаю Худоклинова. А тот с чиновничьим апломбом посмеивается из-за кафедры, бросая в учительскую аудиторию впечатления от тех спасательных работ на Бзыби. «Представля­ете, эти спелеологи, они придумали искать в лавине в аква­лангах! Мы им говорим – вы ещё ласты бы надели!» И разводит руками, апеллируя к доверчивым слушателям – вот де, какие неучи-профаны ходят по нашим горам! Вот де, кого приходится спасать. А ещё, мол, права качают, возмущаются чего-то!

А я с трудом сдерживал себя, чтобы не устроить скандал, не швырнуть в эту чиновничью физиономию что-нибудь, потяже­лее слов... Эх, Юра, Юра, ведь говорят, ты тоже ходил в горы, – как же ты можешь?...

Сдержался, не устроил, смолчал, и несу этот стыд по сей день. Осторожность, вежливость, тактичность и воспитанность – не пахнут ли они, порой, трусостью?

Да, наверно, не все «профаны-спелеологи» верно представ­ляли, как вести поиски в лавине. Кстати, утвержденными ЦС программами спелеотуристской подготовки лекции на эту тему даже не предусмотрены. Нет в них и многого другого, что вхо­дит в подготовку туристов других видов путешествий. Что ж с того? Парни шли, рвались в горы на помощь. Потому что так понимали правила Игры. Потому что хотели верить: если ког­да-нибудь случится и с ними, другие также не станут сидеть по тёплым углам.

А вы, увенчанные креслами и портфелями, иные и сами из нашей среды – чиновники от туризма – что делали вы, «худоклиновы»? И что бы вы сделали, если бы вас не заставляли ше­велиться мы – вот эти «неучи», для служения которым и созда­ны ваши кресла и портфели? Потому мы вам так и ненавистны, что беспокоим, отвлекаем от личных дел, заставляем принимать решения и брать ответственность, то есть честно отрабатывать свою зарплату.

Мы с вами, никогда не поймем друг друга, потому что у нас разные правила Игры. Да и игры разные. И мы никогда не добьёмся правды, если не сломаем эту страшную машину «ничего-не-делания» на государственную зарплату. Увы.

Трагедия на плато Хуп-Хулцва взволновала многих. На работе подходили сослуживцы:

– Там опять про ваших в газете писали. Погиб кто-то. Вы их знали?

– Да, да, знал...

– Как же это возможно: пропали в феврале, а поиски – через месяц?

– Возможно. У нас все возможно...

– Безобразие!

– А каково родителям?

– Вы, как камикадзе какие-то...

Когда улетал в очередную экспедицию на Кавказ, беспокои­лись, любопытствовали:

– Туда, где эти ребята?... Поосторожнее там!

– Нет, мы не туда, у нас все просто... Да и снега сейчас нет.

– А если что? Спасатели там есть?

– Ну, разве об этом говорят! Есть, все там есть. Мы сами себе – спасатели...

Мы – сами себе спасатели. В этом суть всей нашей жизни. И не только в горах.

* * *

Мы во Враце, смотрим видеофильмы французских спасателей. И приходится опираться подбородком на кулак, чтобы не от­висала челюсть. А сердце болит, ноет от бессильной белой за­висти. Они молодцы, эти французские парни, они такие же, как мы, просто им повезло жить в другой стране – их государство оказалось более внимательным к своим гражданам. Да разве только французы понимают, как должна быть организована служ­ба спасения?

Враца. Международная школа по спасению в пещерах. Один за другим выступают лекторы из разных стран. Обсуждаются ка­кие-то «странные» проблемы. Например, вопросы международного урегулирования спасательных акций на территориях других и третьих стран. Я чувствую себя плохо. Мне стыдно за свою страну. Пока ещё стыдно. Потому что, наверно, пока ещё я люблю что-то в ней.

Пройдёт несколько лет, и я пойму, что больше не могу лю­бить страну, в которой живу. Я люблю эти горы, леса и пещеры, я люблю своих родных и друзей. Но я больше не верю государству, которое всю мою жизнь не считало меня Челове­ком, которое обирало и обирает меня, обманывает и эксплуа­тирует, при этом совершенно не нуждаясь в моих способностях, моем опыте и умениях. Что ему с того, что я могу организо­вать работу спасательной службы целого региона, что умею спасти человека из самых разных ситуаций, что... Что го­ворить? Мои умения нужны отдельным людям, попавшим в беду, но никак не паразитической надстройке, присвоившей право решать от имени этих отдельных людей, имя которой – Государство: неважно как его называть – СССР, Россия, Казахстан или по другому. Отличительная его черта – этого ненавистного мне государства ­– безразличие к своим гражданам.

Я не верю ему и не люблю его. И это мое несчастье.

Мир уже давно идёт по пути консолидации, тем более в вопросах спасения. В феврале 80-го года бельгийская экспеди­ция приходит на помощь полякам, терпящим бедствие в мекси­канской пропасти Сотано дель Агустин. Это можно сравнить с помощью нашей казахстанской команде со стороны узбекских спелеологов на Киевской. Но спелеологи Соединенных Штатов постоянно осуществляют спасательный акции в мексиканских пропастях, год от года становящихся все сложнее и глубже.

В Европе первенство в международных спасательных работах безусловно принадлежит французам. В их послужном списке слож­нейшие спасательный акции. И не только в пограничной Испа­нии. Всемирно известны поисково-спасательные работы в Польше, когда в сифоне одной из пещер исчез югославский легководо­лаз. Попытки отыскать товарища со стороны поляков и югосла­вов закончились неудачей. И тогда были приглашены францу­зы. Потому что, пока нет однозначного ответа – погиб, оста­ется сумасшедшая надежда. Как отказаться от спасательных работ, если ничего ещё достоверно не известно? А вдруг потом выяснится, что все это время твой товарищ жил, по невероят­ной счастливой случайности вопреки всем правилам оказавшись в каком-нибудь воздушном пузыре за сифоном, в снежной пещерке с достатком воздуха и продуктов, в другой непредсказу­емой ситуации – и он жил, ждал тебя, так верил в правила Игры! И... не дождался. Не потому, что ты шел, рвался, но не смог. А потому, отступил, не испробовав все, до последне­го шанса.

Другую впечатляющую спасательную операцию французские спасатели осуществили в Марокко. В одной из марокканских пещер оказались блокированы внезапным паводком девять спелео­логов. Погода все ухудшалась, и мутные паводковые воды превратили низкий коридор пещеры в длинный сифон.

На зов помощи откликнулась Французская Федерация Спелео­логии. (А мы? Кто бы разрешил нам лететь на помощь в Марок­ко? Если даже в Армению в страшном декабре 88-го мы вылетали трое суток, и прорвались на свой страх и риск только благо­даря родственной протекции... Да и кто бы к нам обратился?)

Французы не мешкали ни секунды. Шестнадцать оснащенных современным снаряжением и оборудованием спасателей блестяще справились с задачей. На каждого спасаемого надевали аква­ланг, объясняли, как им пользоваться, и сопровождали через сифон к выходу. По ходу дела французы успевали снимать виде­офильм, который мне посчастливилось увидеть во Враце, в Бол­гарии, под аккомпанемент грустных мыслей.

Я смотрю на экран телевизора. А это что? На экране странный прибор, напоминающий торпеду. Нет слов! Это миниа­тюрная подводная лодка для транспортировки тяжело пострадав­шего через сифоны. Человек лежит в специальном металлическом цилиндре, куда подается воздух под атмосферным давлением, есть телефонная связь с внешним миром, обеспечена полная не­подвижность поврежденных мест и возможный комфорт. На экране я вижу этот снаряд в действии.

На что рассчитывают наши советские подводники, штурмуя подводные тоннели в глубочайших пещерах Евразии?

Ответ прост. Каждый знает: рассчитывать надо только на себя и своих товарищей. Мы – сами себе спасатели. Таково, увы, главное правило игры в «советский» кейвинг. И можно ли надеяться, что пройдет время, и мы сможем войти на равных в международное сообщество? Чтобы помогать другим. Чтобы верить в помощь коллег. Чтобы уважать себя, в конце концов.

Кейвинг – занятие оптимистов. С угнетенной психикой под землей не место.

* * *

На Бзыби, над плато со странным названием Хуп-Хулцва, высится скромный памятник: два сложенных из дикого камня столба с металлической перекладиной. На перекладине висят над землей три серебристые пластины. Каждый год сюда прихо­дят спелеологи. Кем-то из них повешен между пластинами пещерный «куриный бог» – кусок известняка с проточенным водой отверстием. Ветер качает камень, задевает металл. И плывет над плато, над всей Бзыбью удивительно чистый звук. Светлый, как память о друзьях.

Гибель Саши Морозова отдалась в наших сердцах отзвуком всех старых и недавних потерь.

Позднее, в мае 1985 года, на Всесоюзном слете туристов в прикарпатском городке Яремче родилась эта песня:

Так случилось, дружище, с судьбою не спорь,

Мы живём – значит, нам повезло.

Над Кавказом звенит наша память и боль

Всем смертям и лавинам назло.

Ты прости, что молчу я, струну теребя,

Трудно справиться что-то с собой.

Просто кто-то лавину сорвал на себя,

Ту, что нас ожидала с тобой.

Нет, не правда, что смерть только лучших берёт –

Что в том смыслит грохочущий снег?

Просто тот, кто никчемно прожил, – тот уйдёт,

А друзей не хватает втройне.

Что с тобою? Ты плачешь?

Нет, это не плач:

Майским снегом Бзыбь слепит глаза...

Я прошу, если худо, ты слезы не прячь

И не верь, хоть не верить нельзя.

Снег растает, сбежит, как морщинки с лица,

Не для нас протрубили отбой.

Та пещера, что ты не прошел до конца,

Где-то нас ожидает с тобой.

Так случилось, дружище, с судьбою не спорь.

Мы живём – значит, нам повезло.

Над Кавказом звенит наша Память и Боль

Всем смертям и лавинам назло [4]!

Звенит телефон.

– Слушаю.

– Шеф, привет! Мы вернулись.

– Саня? Ван? Ты, что ли? Когда приехали?

– Сегодня ночью. Осенняя – прелесть! Второй раз иду и всё восхищаюсь. Особенно, внизу, ниже лагеря – там такие каскады, вода! Все наши были на -500. Навеску СРТ сделали. Вроде, неплохо. Первый раз всё-таки!

– Ну, молодцы! Жду, жду! Это надо подробнее обсказать. Когда послеэкспедиционный банкет?

Кладу трубку. С хребта Алек вернулась экспедиция Саши Вана. Первыми Осеннюю по одинарной верёвке пробовали пройти поляки, в мае 1988-го. Мы же в это время, вместо того, чтобы наслаждаться международной экспедицией, работали на «спасах» в Ручейной, где сломал ступню новомосковский спеле­отурист. Шли сплошные дожди, в пещерах было много воды, и поляки не пробились глубже -250. И вот теперь прошли наши, в январе, хоть и снегу по горло. Приятно!

Звонит телефон.

– Привет, это Рудых. Я уезжаю на время из Москвы. На Алек. Что случилось? Сразу после ваших, в Осенней упал моск­вич. Из спелеосекции геологоразведочного – МГРИ. По первым сведениям делал навеску и... в общем, упал с 30 метров в зал Гномик, вместе с верёвкой. Подробностей пока не знаю.

– Володя, кто упал? Я его знаю?

– Зеленин, некто, из молодых.

– Живой?

– Не думаю. Жду вот звонка. Через два часа вылетаем на спасработы. Так что с делами придется повременить, пока. Из­вини.

– О чем ты... Удачи!

Я хорошо знаю этот колодец. Спуск в грот Гномик на глу­бине -270 метров от входа в Осеннюю – это 33 метра вертика­ли. Шансов практически нет. А вдруг?

Вступая на подземную тропу, да не забудем правила Игры.