К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

 СОДЕРЖАНИЕ

П Р А В И Л А  И Г Р Ы.

Н Е  К Р И Ч И,  У М И Р А Я !

Враца встретила нас дождем. Скалы кутались в облака, и высокие черепичные крыши казались выше гор. У стеклянных дверей гостиницы яркий стенд: чёрная летучая мышь с красным крестом между крыльями. Первая в Болгарии международная шко­ла по спасению в пещерах. В октябре 1988 года здесь собрались представители девяти стран мира, чтобы обсудить проблемы спасения в кейвинге. Франция, Италия, Бельгия, Куба, Греция, Венгрия, Чехословакия, естественно – Болгария, и – совсем неестественно – Советский Союз. Мы пожинали первые плоды перестройки: делегация советских спелеоклубов впервые за долгие годы появилась на столь представительном форуме, причём по собственной инициативе и без участия официальных структур.

Интересно нам, и мы, чувствуется по всему, привлекаем всеобщий интерес. Советский кейвинг, в течение многих лет отгороженный от всего мира, приоткрыл двери в Большой Свет. Наша команда наиболее представительна и численно: здесь спе­леологи Каунаса, Рустави, Симферополя, Сочи и Усть-Каменогорска.

Мы с Любой второй раз за границей за всю нашу уже не очень маленькую жизнь. Люба была как-то по путевке в Венгрии, я – как-то родился в Болгарии в незапамятные для меня времена... Мы знакомимся с объехавшими полмира францу­зами, итальянцами, бельгийцами и не чувствуем зависти. Нам просто хорошо здесь среди своих со всего света...

Мы приехали на школу не прохлаждаться. В программе две мои лекции – единственные советские лекции, и приятно, что этой чести удостоен именно Усть-Каменогорск. Конечно, кроме прочего, причиной тому известный интерес со стороны Бол­гарской Федерации. Болгарским спелеологам хочется услышать из первых уст, что случилось с их коллегой на Кырк-Тау, что вообще произошло, и как нам удалось все то, что удалось.

Понятно, что я немного волнуюсь. Впрочем, благодаря Рез­вану, мне не впервой выступать перед интернациональной аудиторией. На международном спелеосимпозиуме в Тбилиси было гораздо труднее. Тогда мы впервые заявили о советском СРТ и его перспективах в исследованиях высокогорного карста. Док­лад был иллюстрирован слайдами и, судя по доброжелательным улыбкам зарубежных коллег, достаточно наивен с высот мирово­го кейвинга. Что ж, мы это прекрасно понимали, но ощущая эту лучистую доброжелательность, чувствовали себя прекрасно. С чего-то ведь надо начинать! И дебют вполне удался.

Теперь Враца. За окнами туманный Балканский пейзаж. Брусчатка мокрых мостовых навевает уютное чувство старой сказки. Серое, набрякшее дождем небо. Да-а... Во всякой игре свои правила.

* * *

Год назад, в июле 1987-го, такое небо нависло над Кырк-Тау. Совершенно поразительная для Зеравшана, какая-то прямо-таки кавказская погода. А настроение отличное! Ведь мы впервые самостоятельно проводим международную экспедицию.

На Снежной мы прекрасно поработали с болгарами, но экспедицию организовали старооскольцы. А известно, что гораздо проще провести экспедицию, чем её организовать.

Но кажется, и эту науку мы постигаем успешно. В пещеру идём снова с болгарами, на этот раз из софийского клуба «Академик». Руководит болгарской группой из двух человек наш старый знакомый по Снежной – мой пещерный брат Филип Филипов, Фил Фикус. Его товарищ – Стефан Хаджианастасов – маленький крепыш прямо-таки бандитской наружности. И только глаза вы­дают мечтательную натуру, добрый нрав и слегка пессимисти­ческое восприятие этого мира.

Наша цель – КиЛСИ. Теперь уже без дураков, без рывков на дно по необорудованным отвесам, а по всем правилам от начала до конца. В нашей восточно-казахстанской команде тоже неко­торые изменения. Нет с нами весельчака-гитариста Володи Ко­четова. Его место занимает усть-каменогорец Ержан Аюпов. И впервые на дно Киевской пойдет казахстанская женщина – моя жена Люба.

Коля Бердюгин и Валера Королихин не устают удивляться капризам погоды. Да и мне дождливая Средняя Азия в диковин­ку. Всматриваясь в задернутое сплошной облачностью плато, куда нам предстоит подниматься, невольно радуемся, что боль­шую часть груза уже подняли наверх наши вспомогатели, возг­лавляемые Ержаном.

И вот – снова подъём над Камангараном, знакомая до мель­чайших изгибов тропа. По холодку идется несравненно легче. Даже изредка налетающий мелкий дождик не портит предвкушения близкой встречи с полюбившейся пропастью. Теперь уже скоро.

Часто, в минуты дороги, вглядываясь в лица товарищей, я стараюсь заглянуть в будущее, хотя знаю, что тщетно. Если знать, что будет завтра, сохранили бы мы решимость пройти этот путь? Ступили бы мы на тропу, зная, что ждёт нас в её конце?

Подземная база на глубине -650. Только что мы вернулись со дна. Все измучены длительной работой. Спальный мешок – олицетворение счастья. Я засыпаю последним. Сквозь парашют­ный полог палатки едва светит огонек моей карбидки. Обычно на ночь я выключаю воду, но не гашу огонек, давая ацетилену выгореть до конца. Рядом в четырехместном спальном мешке неровно дышит в тяжелом сне наша интернациональная команда. Где-то за пределами палатки, в дальнем углу зала слышится легкое позвякивание металла. Это начинает подъём в 90-метровый колодец двойка Королихина. Парни уходят, мы остаемся.

В этой экспедиции всё сложилось не так, как планировали. Хотя дно мы увидели, и дошли до него по всем правилам СРТ, без поблажек самим себе. Осложнения, скомкавшие запла­нированный график, начались на подъёме. Все пошло кувырком, но вот мы, наконец в базе, снаряжение поднято до -650, парни поднимаются. Всё должно встать на свои места.

Сон наплывает все настойчивее, и в какой-то момент я позволяю себе провалиться в забытье. Сон мой, видимо, короток, но глубок. Не успев провалиться, я уже начинаю вы­карабкиваться на поверхность, томимый беспокойством, стреми­тельно нарастающим откуда-то извне. Неудержимо растущий, фи­зически ощутимый, свист захлестывает меня и все вокруг сокрушающим шквалом. Ветер??? Он обретает страшную силу! От­куда в пещере ветер?! Он валит, подминает палатку, опрокиды­вает окружающее с гулом реактивного самолета. Меня охватыва­ет страх. Скованное сном сознание рвется из его липких лап. Ужас пытается ворваться в дрожащий мозг, превратиться в па­нику.

Я уже не сплю. Рядом кто-то хрипло и страшно кричит. Су­дорожно ищу очки, путаясь в облепившей лицо паутине мокрого капрона рухнувшей палатки. К счастью, вокруг не полная тьма – моя карбидка всё ещё теплится, и в её призрачном свете все же что-то видно. Слава Богу – вот они!

Теперь найти свет поярче. Кричит Фил – это его голос. Все кричат разом, но в голосах Стефана и Любы нет боли, и только Фил стонет жутко, как-то по-животному, с придыхом.

– Что случилось? Где болит? Где? – это Люба.

– О-охх! Бок... О-о-ох! Ноги...

Наконец, нашариваю каску. Включаю налобник – яркий свет разрывает тьму. Глазам предстает картина чудовищного разрушения. Наполовину высунувшись из палатки, вижу, что по­лиэтиленовый тент обрушен, палатка повалена, в её чреве беспомощно барахтаются контуры фигур.

Ещё ничего не понимая, выбираюсь из развалин, босиком впрыгиваю в сапоги: босиком спать теплее, да и носки лучше сохнут в спальнике.

Первые действия инстинктивны, как безусловный рефлекс. Мозг ещё силится понять происходящее, а тело уже работает, совершая, кажется, единственно логичные действия. Прежде всего пробую поднять и поставить на место палатку и тент, чтобы освободить своих товарищей и увидеть, наконец, что произошло. Это мне не удается – какая-то тяжесть противосто­ит моим усилиям. В конце концов, мне удается приподнять переднюю стенку палатки и закрепить её на глыбе. Так что вход в палатку открыт, и я могу заглянуть в её нутро.

– Что случилось?

– Что-то ударило сверху! – все страшно возбуждены. – Фи­лу плохо. Но что это? Что?

Если бы камень – то нам конец. Это не камень. Это «что-то сверху». Что может быть сверху?... Там поднималась двойка Королихин-Аюпов. Это они!

Мысли скачут, прыгают в разные стороны.

­ Наверху-у! – ору я, и в этом крике освобождается сдав­ленная страхом энергия.

* * *

Ержан Аюпов поднимался последним. На его долю достался увесистый транспортник с верёвкой, которую они с Валерой сняли с колодцев по пути со дна. Толстенный болгарский транспортник, битком набитый мокрым французским «Беалом», килограммов на пятнадцать. Трансрепа у Ержана не оказалось, и он подвесил мешок на обычный репшнур, привязав его ка­ким-то, потом он и сам не мог вспомнить – каким, узлом.

Это даже хорошо, что они начали подъём, не остались в подземном лагере. Первая группа сильно устала после своего затянувшегося выхода, болгары притомились основательно. Они только поднялись к лагерю, как тройка Королихина достала их, возвращаясь со дна. В лагере семерым не разместиться. Поэто­му решили перетасовать составы. Трое, кто посвежее, идут на­верх, остальные спят в базе. Коля Бердюгин из первой чет­верки почти сразу начал подъём на этот колодец. Он шел на­легке, так как... Хм, действительно! Бердюгин шёл на сво­еобразный рекорд: он начал спуск с земли, дошел с забивкой крючьев и навеской верёвок до дна и вот теперь, без сна и практически без отдыха, поднимается на поверхность. Этакий бросок на глубину километра!

Увлеченный своими мыслями, Ержан незаметно поднялся до уступа, разделяющего этот самый большой колодец Пропасти на две неравные части. Меньшую – метров в 30-35, он прошел до­вольно легко. Верхний, больший, отвес был занят Королихиным. Судя по колебаниям верёвки у влажной коричневой стены, Ва­лера был уже где-то на самом верху. Ержан встал на са­мостраховку, пристроил мешок за косой камень на площадке и посмотрел вниз.

Далеко внизу яркой точечкой горел огонек. Кто-то оставил включенной карбидку. База спряталась за огромной глыбой, и сверху угадывался лишь маленький прямоугольник подсвеченного изнутри тента. И то сказать: 30 метров – добрых 10-12 эта­жей!

– Свободно! – донеслось сверху.

Значит, Валера вышел из колодца, и можно двигаться выше. Стоя на полке, Ержан подмерз, хотя ожидание не длилось боль­ше пяти минут. Сказывалась усталость после донного выхода.

– Сейчас согреемся! – сказал Ержан и резко начал подъём, чувствуя как с каждым движением по телу разливается желанное тепло. Мешок ритмично болтался под ногами, иногда мягко ударяя в стену.

Ержан прошел уже метров 20, когда неведомая сила неожи­данно буквально подбросила его вверх. Он не сразу понял, что произошло, и только дернувшись вверх ощутил непривычную лег­кость – мешка не было! И тут же леденящий душу свист – даже не свист, а густой шип – все поднимая тональность, наполнил колодец. Глухой удар обо что-то внизу («Полка!»– мелькнула догадка), и снова гул падающей бомбы...

Удар. Он потряс колодец, эхом взлетел вверх.

И потом этот крик внизу, полный безысходности и боли...

Мешок накрыл палатку. Практически это было маловероят­ным, так как лагерь стоял под прикрытием высокой глыбы, и падающие в колодец случайные камни всегда ложились вдалеке от лагеря. Но удар о полку в середине колодца, видимо, роко­вым образом изменил траекторию мешка.

Если бы мешок упал стоймя на кого-нибудь из спящих в па­латке, последствия можно предсказать без труда. Но транспортник упал плашмя поперек палатки, травмировав троих из нашей четверки. Стефану отбило левую руку, Любе – левое бедро, но главный удар достался Филу, лежавшему между ними – тяжёлый удар в левый бок.

Стефан выбирается из палатки, вдвоем мы довольно быстро сбрасываем с тента мешок, и ставим палатку на стойки. Любу бьет сильная дрожь. Фил стонет не переставая.

– Наверху-у! – ору я. – Не двигаться! Ждите!

Ныряю в палатку.

– Что у тебя?

­– Все... Живот... Ноги... Фил приподнимается на локте, глаза с расширенными черными зрачками полны ужаса. – Дай банку...

Правильно, надо проверить, есть ли кровь в моче. Крови нет. Это уже лучше. Значит, можно надеяться, что внутренние повреждения невелики. Так ли это? Осматриваем Фила со всех сторон – никаких следов удара. Ни гематом, на опухолей, ни явных смещёний, ничего! Отчего же такая боль? Наверно, силь­ный ушиб. Удар пришелся в левый бог, таз, бедро. Мягкий тяжёлый удар... Что же делать?

В мозгу тикают невидимые часы. Будто кто-то завел их в момент аварии, и теперь они колотят в виски. Время – это жизнь.

– Я не смогу сам подниматься... – говорит Фил почти нормальным голосом. Иногда ему удается пересилить боль, или она просто на миг отступает. – Ноги...

– Наверху-у! – ору я. – Идите наверх. Нам нужна помощь! Медикаменты! Блоки на полиспаст! Попросите ташкентцев о помощи. КСС не вызывать.

– О-онял! – ватно доходит сверху, откуда тут же начинают щелкать по заслоняющей нас глыбе мелкие камешки и труха.

Сколько нам ждать?

Вот уже пять часов сижу у палатки, подогревая воду на гексогазе – сухого горючего у нас достаточно. Остальные в палатке. Фил тихо стонет. Он мерзнет, и Люба согревает его своим теплом. Стефан спит или просто затих в забытьи. Самое тяжелое у нас ещё вперёди.

Полчаса назад заставил ребят поесть. Всех колотит, влаж­ный спальник не дает тепла. Единственный способ согреться – поесть и двигаться. После возвращения со дна все, как всегда в таких случаях, мокры до нитки. Занимаюсь тем, что сушу на свечках мокрые свитера и гамаши. Отупляющее занятие, но что-то же надо делать! Надо чем-то заняться, чтобы успокоиться, чтобы придумать, что же делать дальше, как поступить. Чтобы переждать эти бесконечные часы до подхода помощи сверху.

Сколько им понадобится времени? Авария случилась примерно в три часа пополудни. Парням подниматься наверх, с глубины ­-650, самое меньшее часов шесть. Потом собраться, спуститься. Самое раннее можно ждать спасателей к полуночи. Причём все наши уже в крайней степени утомления. Вся надежда на ташкентцев, что, как и в прошлом году, работают парал­лельно. Вот так влетели... Мать честная, какой будет скан­дал!

Мысли скачут. С трудом заставляю себя додумывать каждую мысль до конца. Значит, скандал. Будем надеяться, что его не будет. Наша экспедиция не заявлена через туристскую струк­туру. Первая международная казахстанских спелеологов прово­дится «диким» образом. А ведь мы пытались оформить все офи­циально. Но какой шум поднялся в Алма-Ате, как только увиде­ли нашу заявку! Ка-ак? Иностранцы? А почему с нами не сог­ласовали? Почему не предупредили заранее? (Куда уж «раньше» – документы пришли за два месяца, как и положено по инструкции для путешествий высшей категории сложности!)

В Москву документы не пропустили. Хотя не полномочны бы­ли решать – разрешать ли путешествие такой сложности. Не пропустили, и всё! В полном соответствии с бюрократическими принципами спортивного туризма. Так что ехать нам пришлось без высочайшего разрешения. И вот теперь я начинаю радо­ваться этому обстоятельству...

... Официальных спасателей приглашать не будем. Что бы ни случилось. Нет смысла – одни издержки. Квалифицированных спасателей для работы на такой глубине в Самарканде нет. Так что всё равно все придется делать самим. Зато поднимут вой до самых небес, начнутся бесконечные бумажки, объяснитель­ные, выяснения – кто будет платить деньги за спасы. Туристская КСС скрупулезно считает денежки, зачастую не вы­летая на спасработы, пока не будет выяснен плательщик. Сколько уже было таких случаев! Единственно, если будет совсем худо – закажем санрейс вертолёта.

... Как его поднимать? Область таза очень болезненна. А ведь придется надевать беседку ­– иначе из колодцев не под­нять. Носилки здесь бесполезны, они не пройдут в узостях и только затруднят работу. Да и нет у нас таких носилок, чтобы локализовать подобную травму. Что же всё-таки у Фила повреж­дено? В пещере холодно, и это хорошо. В холоде воспалитель­ные процессы развиваются медленнее. Главное – не допустить переохлаждения на фоне травмы. Хорошо, что хоть шока нет, обошлось. Глубинной аптечки хватило бы не на долго.

... Глубина -650. Что-то я не припомню спасработ с такой глубины. С такой травмой. А с какой?.. Одно ясно – за один прием мы Фила на поверхность не поднимем. Надо дотащить хотя бы до площадки на -350. Но там в этом году нет лагеря, нет палатки. Значит, надо что-то придумывать и ставить там промежуточный лагерь. Поднимать этот? Проблематично. Надо спускать с земли.

– Люба, почему не спишь?

– Не могу... Дремлю немножко.

– Поешь. Тут горяченькое. Как нога?

– Ничего. Фил заснул, вроде. Ты бы поспал сам, а?

Наш шепот еле слышно касается перекошенной после удара палатки.

– Я в порядке. А вот ты спи. Постарайся. Вам ещё сегодня выходить наверх.

И это тоже представляется мне проблематичным. Вторые сут­ки, как Люба без сна. Как и все мы...

* * *

Верно говорят: беда не приходит одна. Одна ошибка часто влечет за собой другую. Если вовремя не осознать, не принять меры.

В 87 году у нас ещё не было штатных трансрепов для транспортировки мешков. Их появление – во многом результат аварии в Киевской. Чтобы никаких узлов, чтобы нечему было развязываться. Как развязался злополучный репшнур у Ержана – развязался неправильный узел под действием пульсирующих переменных нагрузок, возникающих при подъёме. Элементарно?

А ведь вопрос «летающих мешков» вызревал давно! Когда у Фикуса в Снежной взорвался транспортный монстр, извергнув в пропасть болгарское снаряжение, карбид и аптечку – это было воспринято, как случайность. Так оно, конечно, и было. Но в сентябре того же 86 года при штурме Снежной болгаро-ад­лерской командой снова падает и рассыпается мешок со снаряже­нием. Падающий со скоростью пушечного ядра примус летит прямо в голову адлерскому спелеологу. Тот успевает засло­ниться рукой – в итоге перелом. Легко отделался!

В марте 87 года в пещере Торгашинская, пока Мальков за­нимался акробатикой во входном колодце, другие члены экспе­диции тоже не дремали. Усть-каменогорец Борис Алексеенко заслужил в этой акции законное звание «снайпера-метателя». Сначала на 30-метровом спуске в Большой грот у него отвяза­лась емкость с водой. Десятилитровый снаряд с гулом ушел в колодец, но в стоявшего неподалеку Виктора Фитисова не по­пал. Емкость отвязалась точно также, как сейчас у Ержана. Не удовлетворившись промахом, на подъёме по 30-метровому колод­цу из «Жуткого треугольника» в Снежный грот Боря повторяет попытку, на этот раз целясь в нас с Кочетовым. Снова отце­пился от транспортировочного шнура мешок и снова ни в кого не попал, хотя шарахнулись мы изрядно.

В самом начале этого штурма Киевской у Королихина обрывается на спуске 20-литровая полиэтиленовая емкость с продуктами – модуль. От удара о дно колодца модуль треснул, так что пришлось его оставить там же, где упал, в качестве промежуточного пункта питания.

И вот теперь авария под Большим колодцем.

Когда по возвращении из этой экспедиции мы сели за ста­тистический учет всех аварий, происшедших за время нашего освоения СРТ – поразились! Первое место по числу случаев за­няли инциденты с падением транспортных мешков. Кто бы мог подумать? Ведь боялись прежде всего повреждения и разрушения верёвки.

* * *

Так начиналась уникальная спасательная акция по оказанию помощи травмированному болгарскому спелеологу и транспортиро­вке его на поверхность с глубины -650 метров.

... В звенящую тишину пещеры, нарушаемую только стонами Фила да успокаивающим речитативом хлопочущей над ним Любы, входит посторонний звук, от которого по нервам пробегает им­пульс тревожного ожидания, смешанного с радостным облегчением. Наши? Смотрю на часы и не верю своим глазам. Спасатели прибыли через 6 часов после аварии! Как они успели, смогли развить такие скорости передвижения по весьма непростому маршруту? Через несколько минут вниз спускается руководитель ташкентской команды Володя Долгий – Вольд. На уступе готовят полиспаст наш Коля Бердюгин и ашхабадец Сергей Цыганок. Вот и вся спасгруппа. Мало?

Ещё двое транспортируют сейчас снаряжение для подземного лагеря на -350. К нашему приходу лагерь должен быть готов принять пострадавшего. Остальные спят на земле в ненастном климате, будто взбесившегося, Кырк-Тау. Дожди и дожди.

Что такое спасательно-транспортировочные работы под зем­лей? Прежде всего, это тяжёлый труд, причём труд, требующий высокой квалификации исполнителей. Здесь нужны опыт, четкое знание тонкостей техники, а ещё – умение безошибочно ориентироваться в непредвиденных ситуациях, которые, будто назло, возникают на каждом шагу. И все это под жестким психологи­ческим прессингом обстановки. Рядом человек, которому больно и плохо, который измучен усталостью, холодом и физическими страданиями, который не контролирует себя, и его стоны вы­ворачивают душу. А ты не можешь облегчить его страдание ни­чем, кроме как быстро и грамотно делать свою работу.

И ещё надо объяснить пострадавшему, что он должен идти сам. Да – сам. Если не идти, то всеми оставшимися силами по­могать транспортировке. Колодцы – это самое простое. Но выше нас ждут меандры, по которым с трудом можно продвигаться бо­ком, а местами нужно ползти. Как нести по ним человека? Как пропихнуть его через сужения хода, через теснины, в которых и здоровому приходится туго?

Если не будет помощи самого пострадавшего, хотя бы тем, что он потерпит, помолчит, стойко перенесет эту мучительную операцию – будет очень плохо.

Время размышлять кончилось. Нас мало, но мы продвигаемся вперёд. Большой командой здесь не очень-то и развернешься. Массированные спасательные работы большими силами, помимо преимуществ, имеют и недостатки. Прежде всего это – медлен­ный темп. Хотя, казалось бы, всё должно быть наоборот. Не получается. Ведь спасателям и самим приходится перемещаться по отвесам, подниматься наверх. А обогнать транспортируемого параллельно его продвижению чаще всего не представляется возможным. Чем больше народу, тем медленнее идёт этот процесс. Если, конечно, не удается организовать непрерывную цепочку для передачи пострадавшего из рук в руки. Длинная же должна быть цепочка с глубины -650!

Нас четверо. Коля с Серегой поднимаются первыми, быстро организуют полиспаст. Вольд идёт сопровождающим. Он поднима­ется рядом с Филом по дополнительной верёвке способом «сто­па-колено», чтобы руки оставались свободными. Вольд охраняет Филипа от ударов о скалу, постоянно говорит ему что-то ободряющее, не давая нашему болгарскому другу окончательно пасть духом. Фил пребывает в глубоком упадке сил и духовной депрессии. Его давит боль, а больше всего – глубина, с ко­торой, как мы все прекрасно осознаем, ещё никого не достава­ли. Фил уже расстался в мыслях с землей, со своей невестой, он говорит нам об этом в коротких перерывах транспортировки, когда мы вынуждены ожидать под или над очередным отвесом.

Когда наступает критическая ситуация, и силы вот-вот должны кончиться, – нужна остановка, я открываю один из меш­ков, которые несу то вперёди, то следом за группой, гексогаз и быстро согреваю кружку-другую воды. С витаминами, сахаром, шоколадом – горячая жидкость придает нам бодрости. Пока нам удается удерживать Фила от переохлаждения и фатального упад­ка сил.

У меня два мешка: один – с продуктами и кухней, второй – со спальным мешком, полиэтиленом и аптечкой на случай, если станет совсем плохо, и нам придется что-то предпринимать. Я уже третьи сутки в пропасти, причём без сна, и поэтому мужи­ки поручили мне функции обеспечивающего. Интересно, что я иду довольно хорошо, если сравнивать меня с человеком, проработавшим такую немаленькую рабочую смену. Полагаю, что Коле Бердюгину не легче: он едва успел прикемарить в назем­ной базе, как парни принесли известие о нашей аварии.

Паническая лихорадка в мыслях уже улеглась. Лучшее средство от тревоги – хорошая работа. Теперь я гораздо мень­ше беспокоюсь за Фила, несмотря на то, что он, порой, так кричит, что нервы скручиваются в узлы. Мы поднимем его на поверхность, что бы он там ни придумывал. Но вперёди идут двойкой Люба и Стефан, которые тоже третьи сутки практически без сна, и им помочь мы уже не в силах.

Вот и ещё одно правило той серьёзной игры, в которую мы ввязались. Каждый в ней отвечает сам за себя. Отвечает – значит, несёт ответственность. За свое снаряжение, за техни­ку, за подготовку. За свои ошибки и промахи. За свои увлече­ния и слабости. Каждый должен помнить, что под землей, а тем более в СРТ – придется полагаться только на собственные силы до самого последнего возможного, или невозможного, их преде­ла. Потому что никто не сможет переставлять твои ноги, под­нимать твои руки, делать за тебя шаги. Каждый обречен пройти свой путь сам и не может пройти его за другого. И нет здесь второй верёвки «на всякий случай», которой можно помочь, «поддернуть» уставшего товарища. На одинарной верёвке поддергивать нечем. Каждый из нас один на один с пещерой.

Конечно, можно оказать помощь и на одинарной верёвке. Но очень уж это непросто. Помощь товарищей – это уже крайний случай. Это – транспортировка. Но всякая транспортировка че­ловека по пещере всегда дольше, чем его самостоятельное дви­жение. Дольше и психологически тяжелее для самого обессилев­шего. Каково сознавать, что ты вдруг превратился в обузу для своих товарищей, что не смог, сломался, выпал из игры, переложив все на чужие плечи?

Господи, неужели на спуске мы преодолели этот путь за ка­кие-то пару часов?!

Бесконечно тянутся меандры. На относительно широких и пологих участках кто-нибудь из нас взваливает Фила на плечи, другие подстраховывают транспортирующего верёвками. В суже­ниях хода продвигаемся боком втроем, Фил висит на наших пле­чах. Хоть он с трудом, но может стоять самостоятельно, двинуть ногами не в состоянии. И тогда мы руками передвигаем его страшно болезненные ноги, которые норовят зацепиться за каж­дую неровность пола и стен. Резкая боль от каждого неловкого движения заставляет Филипа стонать. Часто этот хриплый плач срывается ещё заранее, в предощущении неминуемого мучения.

Мы уже отупели. Мы поднимаем Фила десятый час подряд и перестаем реагировать на чужую боль. Автоматически стараемся причинить пострадавшему как можно меньше страданий. Но душа уже молчит. Она до предела полна усталостью и чужой болью. Есть, оказывается, предел и состраданию...

О том, каково сейчас бедному Фикусу, стараюсь не думать. Я представляю сейчас робот-автомат, запрограммированный са­мим собой на безошибочное выполнение технических приемов транспортировки.

Всё. На большее сил нет.

* * *

Через 10 часов от начала движения мы поднимаем Фила к лагерю на -350. Не верится. Кто знаком со спасательными работами под землей, оценит нашу скорость. На площадке под тентом, как символ удачи – желтая солнечная палатка ташкент­цев.

В ней остаются с Филом Долгий, Цыганок и Вася, парень из числа вспомогателей, принесших сюда базу. Мы с Колей Бердю­гиным и ашхабадцем Володей Кузнецовым продолжаем изнуритель­ное движение вверх. И теперь я молю Судьбу лишь об одном – как можно дольше не догнать поднимающихся где-то вперёди Лю­бу и Стефана. Желательно, до самой земли...

Что самое мучительное и страшное в жизни? Мне кажется, что это чувство собственного бессилия.

В бесконечном каскаде бесконечных колодцев этой нескон­чаемой пещерной ночи затерялось время. Поднимаясь в паре с Кузнецовым, мы достали Любу и Стефана неожиданно скоро, быстрее моих самых худших ожиданий. И вот теперь, глядя на тяжело поднимающуюся по очередному отвесу маленькую, беско­нечно дорогую мне фигурку, я чуть не кричу от подступившего бессилия что-либо изменить, помочь, облегчить её мучения. И я боюсь – боюсь! боюсь!! боюсь!!! – что у Любы может не хватить сил на эти последние 200 метров вертикали.

Мы не спим третьи, нет, уже четвёртые сутки. Если не считать Фила, Люба сейчас в самом тяжелом состоянии: крайнее утомление на фоне перенесенного стресса и ушиба бедра. Жен­щине не место на маршрутах высшей категории трудности. Что бы ни говорили...

Двести метров! Полкруга по гаревой дорожке стадиона. Как это мало, если уложить эти метры горизонтально. И как страш­но много, если поставить торчком! Если исковеркать, втиснуть в колодцы и узости, полить водой и вымазать глиной каждый из этих метров, усеять острыми выступами и ребрами, терзающими комбинезон.

Единственное, что я могу, это поддерживать снизу верёв­ку, чтобы она легче проходила через Любин грудной зажим. В прошлом году здесь, на -175, стояла учебная база для молоде­жи. В этом году на этом участке остановиться негде. До самой земли. Негде переночевать и восстановить почти истраченные силы. И Люба должна идти сама. Потому что движение – это тепло, а тепло – это жизнь.

Наша группа постепенно сокращается. Первым уходит наверх Бердюгин. Стефан кричит сверху, что у Коли скрутило спину. Что ж, триста метров на полиспасте – это чувствуется. Через некоторое время не выдерживает и уходит наверх Стефан. Ему труднее, чем мне, он моложе и ещё не умеет экономить энергию. Он быстрее подошел к своему пределу, хотя выспался в лагере на -650 перед спуском на дно. Он замерз и измучился в ожидании на каждом уступе.

Я молча смотрю вверх вслед уходящим парням, туда, где медленно движется по верёвке Люба. Мне нечего им сказать. Каждый сам знает свой предел.

Мы остаемся втроем с Кузнецовым. Люба идёт очень медлен­но, но идет. Конечно, мы можем начать новые спасработы, мы даже можем, я в этом уверен, поднять Любу вдвоем на эти оставшиеся 150 метров. Но нужно ли? И выиграем ли мы при этом?

Что важнее в человеке: силы физические или душевные? Сколько уже раз убеждаюсь в том, что физическое здоровье без душевной силы – что ноль без палочки. Сломить тело невозмож­но, пока не сломишь дух.

Наш сумасшедший подземный марафон приближается к грани­це, за которой только неизвестность. Люба держится. Периоди­чески её тошнит, и тогда она, шатаясь, припадает каской к мокрой стене. С трудом заставляю её съесть несколько кусоч­ков шоколада. Я бессилен чем-либо ей помочь, потому что она должна идти сама. Сама! В этом спасение.

«Люди забыли эту истину, – сказал Лис, – но ты не забы­вай: ты всегда в ответе за тех, кого приручил».

Это Сент-Экзюпери.

А я в ответе за тех, кто идёт рядом. И прежде всего вот за эту маленькую женщину, что снова упорно движется вверх по очередному отвесу – за свою жену, Любу. Потому что не будь меня, она никогда не пошла бы в эту сумасшедшую экспедицию, не занялась бы безумием под названием кейвинг.

И каждый из нас в ответе за каждого. Не так примитивно, как трактуют официальные правила и законы. Не в формальной ответственности дело, не в бумажном распределении вины.

Уходя в пещеру, каждый обязан помнить, что его личная неудача так или иначе отразится на всех. Каждый наш промах, если не исправишь сам, придется исправлять нашим товарищам. Потому что никто не уйдет, не оставит тебя в беде. Не должен уйти. И это тоже правило игры под названием кейвинг.

* * *

Пока идешь сам, пока веришь в свои силы – ты не сломлен. Организм сопротивляется, борется. Дай ему поблажку – и он скиснет. Пока знаешь, что нужно идти – идёшь. Даже если нет сил. Стоит расслабиться, уронить свой груз на других, вверить свою судьбу чужим рукам, – не откажут ли собственные?

Мудра старинная сказка про двух лягушек, упавших в крин­ку со сливками! Та, что барахталась, сбила масло и уцелела. Сдавшаяся утонула. Шанс уцелеть имеет тот, у кого хватит душевных сил барахтаться до конца.

Мы «сбили масло» к исходу четвертых суток нашей работы в пропасти. Призрачный свет выхода ударил по глазам, как тыся­чеваттные прожекторы. Серый рассвет, серые тени, мертвенная бледность Любы, наши первые неверные шаги по земле. Вокруг заботливые лица, руки ребят-вспомогателей обеих команд: на­шей и ташкентской. Теперь быстро-быстро поесть и спать. По­тому что через восемь часов мне снова идти вниз. Потому что ничего ещё не кончено, и там, в затерянной под 350-метровой толщей скалы оранжевой палатке, лежит Фил Фикус.

Мы уже забыли, что среди нас болгары, что есть какие-то Казахстан, Узбекистан... Мы все смешались и сроднились в этой круговерти событий.

Сегодня всё последующее вспоминается в виде отдельных ярких картин, связанных общим ощущением.

... В палатке, уже в полузабытьи, чувствую, что не могу заснуть. Болят руки, распухшие, потресканые, посеченные за четверо суток работы в воде. Галя Калошина достает свою за­ветную баночку с остатками крема и смазывает мне руки. Её прикосновения – непередаваемое блаженство. Проваливаюсь в короткий миг сна, и уже будят, осторожно трясут за плечо. Пора вставать, надо идти в пропасть.

... И вот снова верёвки и блоки полиспастов. Снова рабо­таем вчетвером, но теперь я тоже на верёвке. Тянем, как мокрые заводные роботы-автоматы. Сопровождающим, как и прежде, идёт Вольд, заряжая всех своим спокойным юмором и увереннос­тью.

... «Ночь» на -350 прошла хорошо, мы больше не делали Фи­лу инъекций анальгетиков. Но теперь новая транспортировка и новая боль. Навстречу нам спускается группа молодых ребят из числа вспомогателей. Фил страшно кричит в колод­це... Замечаю, как вздрагивает Дима Шалапугин.

– Вот, Дима, – говорю в паузе между вдохами. – Теперь знаешь, чем это может кончиться? Небось, больше не пойдешь?

– Пойду, – Дима упрямо качает головой, и только расширен­ные зрачки передают его состояние.

Во всеобщей работе легче найти свое место, точку равно­весия. Любой стресс усугубляется бездельем и снимается рабо­той.

... Мы в пункте питания у нашего треснувшего модуля. Фил сидит на коленях у Долгого и пьет горячий чай. Я кочегарю сухой спирт, на котором одну за одной подогреваю консервные банки с водой. Вокруг чумазые лица спасгруппы. Мы жадно пог­лощаем все подряд. Светло – горят сразу все свечи из модуля. Это создает ощущение какой-то особой, чуть ли не празднич­ной, обстановки. И даже улыбки появляются на измученных ли­цах, хотя до земли ещё почти полторы сотни метров.

– Не дрейфь, Фил, – усмехается Вольд, а лицо, как всегда, серьёзно, и только в глазах искорки. – Скоро свою невесту увидишь!

И Филип впервые слабо улыбается посеревшими губами.

... Последние метры – это узкая щель на выходе из пещеры. Снова серые сумерки – мы выходим на поверхность в 6 утра. Пять суток назад мы уходили в эту щель здоровые и пол­ные надежд. Если бы знали, что будет, – пошли бы? Зачем во­обще мы идём под землю? Что здесь можно найти, кроме муче­ний?

Всё... Неужели мы вышли? А что должен сейчас чувствовать Фикус? На эмоции нет сил. И только сознание холодно и как-то со стороны удивляется – мы управились с транспортировкой за 24 часа, не считая отдыха в базе на -350. И это с -650...

... Фотографируемся в рассветной прохладе. Облака, нако­нец, покинули Кырк-Тау. Или мы искупили свои грехи перед ма­терью Природой? Но сегодня будет солнце. Огненный Дракон вот-вот выползет из-за кромки плато.

Филу легче, он даже немного ест. Стефан приносит бол­гарский коньяк, и спасгруппа поднимает стаканы за нашу Побе­ду. Фикус обмакивает губы в коньяк. Он умыт, переодет во все чистое и сухое. На теле по-прежнему никаких следов травмы. Но боль в области живота, таза, ног утихает не на долго. Через полчаса Филу снова становится хуже, и мы понимаем, что надо нести его вниз. Туда, в подернутую знойной дымкой Са­маркандскую долину. Все естество молит о покое. Неужели мы сможем ещё и спуститься сегодня с носилками вниз?

... Нас восемь человек. По-четверо мы несём носилки, сменяясь через каждые тридцать минут. Это наш предел – на большее сил не хватает. Фил возлежит на своем тряском ложе, как восточный паша. Его краснокожие рабы в поту и пыли лома­ют ноги на щебнистой тропе. Нет, Природа не отпустила нам грехи. Она придумала ещё большую пытку, выпустив Огненного Дракона именно сегодня!

Мы идём по тропе, и впервые ощущаем, насколько она не приспособлена для транспортировки пострадавших. По тропе хо­дят гуськом. И ездят тоже. У лошадей и ишаков задние ноги расположены позади передних. Носилки же приходится нести вчетвером в две колеи. Вдвоем на этих скользких крутяках дол­го не выдержишь. Может быть, в другое время, но не сегодня, после пяти суток работы без сна и отдыха.

Тридцать минут смена. Как изумительно идти налегке! Сквозь усталость снова подступает тревога – только бы успеть, только бы на этих последних километрах не приключи­лось ещё чего-нибудь. Внимательно слежу за состоянием Фи­куса, который то держится молодцом, то будто уплывает. Но за ухудшением снова идёт подъём, он даже приподнимается на лок­те и смотрит вниз, в долину, куда налегке, опережая нас, убежал Королихин, чтобы вызвать «Скорую» к началу тропы.

Видимо, у Фила просто сильнейший ушиб. Что может быть ещё, если он вторые сутки не испытывает ухудшения?

... Позади четыре часа спуска по раскаленной перекошен­ной сковородке горных склонов. Нас ждёт белая машина с красными крестами и цифрам 03 на радиаторе. Успел Валера!

Фил оживает и сразу же отказывается от уколов:

– Спид! Нужно разовый шприц!

Разовых шприцов в Средней Азии нет.

– Тогда не надо колоть! Потерплю.

Мы перекладываем Фикуса на больничные носилки, заносим в машину, жмем руку. Двери захлопываются, и скоро только жел­тая пыль над ущельем говорит об удаляющейся по направлению к Ургуту машине. С Филом уехал Королихин. Все.

... Мы лежим в жиденькой тени под приземистой тени у на­чала тропы. Не спим. Даже в нашем состоянии спать в такой жаре не получается. На душе пусто и серо: нет ни радости, ни тревоги, нет ничего. Полубред-полусон. Нет сил даже встать и пойти к ручью, чтобы напиться. Делаю немыслимое усилие, под­нимаюсь и плетусь у воде. Камангаран принимает в ледяные объятия мои руки, освежает лицо.

Надо как-то скоротать время до вечера – подниматься на плато в такую жару немыслимо.

Возвращается из Ургута Королихин. Филу сделали рентген. Диагноз тяжёлый ушиб таза. Слава Пещерному Богу!

* * *

И последняя картина той трагической эпопеи.

Больница в Самарканде. Заходим втроем: Стефан, я и наш врач Галя Онишевская из Томска. Галка случайно оказалась в Самарканде и без лишних слов взяла шефство над нашим трав­мированным товарищем. Шесть часов назад мы привезли сюда несчастного Фикуса.

Вечером у нас билеты до Ташкента, но ночью Филу вдруг стало плохо. Сказался праздничный банкет, который устроили нашей экспедиции чета Пряхиных – Григорий и Люба, томские спелеологи, волею судьбы, занесенные в Самарканд.

Филу стало так плохо, что утром мы вынуждены были снова обратиться в больницу, на этот раз в Самарканде. Прошло уже пять суток с момента аварии. В Ургуте нас заверили, что всё в порядке, и вдруг...

И вот мы в кабинете главврача. Беспокойство нарастает. Но вот входит человек в белом халате с какой-то банкой в руке. Обычная стеклянная банка под полиэтиленовой крышкой. Человек оборачивается и обводит нас участливым взглядом. Его слова оглушают, как набатный колокол:

– Ваш друг прооперирован. Мы были вынуждены удалить ему селезенку, так как в ней обнаружены множественные разрывы. Видимо, от удара. Кто из вас врач? Вот – смотрите.

Хирург поднимает на уровень лица странную банку, и мы видим, что в ней лежит обыкновенный кусок мяса, окровавлен­ный и неожиданно большой.

­– Вот, видите? Разрывы в этой ткани не срастаются. Кроме этого, у вашего друга перелом левой лобковой кости. Сегодня началось кровоизлияние в брюшную полость. Мы поражаемся, как он смог так долго продержаться – пять суток. С такой травмой столько не живут...

– ... Скажите, доктор, что дальше? ­– язык отказывается повиноваться. Мы в шоке.

– Сейчас опасности уже нет. Парень оказался жилистым и очень выносливым. Через годик снова сможет лазать по вашим горам!

* * *

Через полтора года Фил Фикус встречал нас с Любой в Со­фии. Маленький «Трабант», за рулем очаровательная Росица – жена Филипа. Расцвеченные рекламой улицы в мерцании дождя. Тонкий вкус вина за скромно накрытым столом. Будто и не было никогда Кырк-Тау. Будто не провожали мы нашего исхудавшего (57 килограммов показали весы в аэропорту Ташкента!), но веселого друга на родину в Болгарию после месячных больнич­ных испытаний.

Мы сидим рядом, смотрим друг на друга, улыбаемся.

Мы не знаем, встретимся ли когда-нибудь под землей снова.

Мы не знаем, встретимся ли вообще когда-нибудь в этой жизни.

Но этих дней на Кырк-тау нам не забыть никогда.

Не забыть.