К.Б. СЕРАФИМОВ

ЭКСПЕДИЦИЯ ВО МРАК

СОДЕРЖАНИЕ

II.  Л И Ц О М  К  Л И Ц У  С  П Р О П А С Т Ь Ю.

Р А З М Ы Ш Л Е Н И Я  Н А Д  Б Е З Д Н О Й.

В  П О Л З У Н К А Х  П О  М Е А Н Д Р У.

Человечество изобрело веревку задолго до того, как заинтересовалось подземным миром. Однако, стоя на краю уходящего в неведомую бездну карстового колодца и повизгивая от любопытства, мы долго не могли придумать,  как  бы  туда спуститься.

Отправленные на разведку пленники с воплем исчезали из глаз, но обратно почему-то не возвращались, а значит, не могли удовлетворить законного интереса первобытных исследователей к этому чуду природы. Наконец, длительное почесывание в затылках вылилось, как водится, в идею.

К сожалению, имени того, кто первым принес к пещере моток веревки, история не сохранила. Весело посвистывая, изобретатель прикрутил один конец веревки к близстоящему дереву, второй скинул вниз, зажег факел, поплевал на ладони и... Кое-что сообразил.

Видимо, тогда и были заложены основы лаконичного тоста исследователей пещер. Поднимая кружку хорошего виноградного вина после удачно завершенной экспедиции, кто-нибудь да скажет: «Выпьем за Чет!» И под звяканье сосудов другой бывалый рыцарь глубин шепотом пояснит заинтригованному новичку:

«Чтобы число спусков в точности равнялось числу подъемов... своим ходом, желательно».

Спустился – раз, поднялся – два. Чет.

Вот с «четом» – то и получалась напряженка. Не штука разок спуститься по веревке, если к тому же не слишком глубоко. Подняться – вот проблема. И снова рука Человечества потянулась к затылку.

На одной и старинных гравюр привелось мне видеть замечательный сюжет: крестьяне погоняют вола, впряженного в опущенную в карстовый колодец веревку, на конце  которой примостился на досочке отважный исследователь. Что и говорить – весьма экзотическое и, надо думать, рискованное занятие.

Звонкий шлепок по лбу! А лестница? Тащите ее сюда. Что это она такая деревянная? И короткая больно... А тяжеленная-то! Та-ак, а что если...

И появилась веревочная лестница, а вместе с ней зародилась современная техника проникновения  в  вертикальные пропасти и пещеры.

Это уже потом придумали мудреные термины-аббревиатуры:

ЛВТ – лестнично-веревочная техника, ВВТ – веревочно-веревочная, ТВТ – тросово-веревочная, ТТ – тросовая, ДТ – динамическая техника и т.п. А пока все просто – есть пещера, есть лестница. Желание есть? Тогда вперед!

Приходилось ли Вам, мой уважаемый Заинтересованный Читатель, подниматься по веревочной лестнице? А спускаться? Вы многое потеряли в жизни.

Виктор Николаевич Дублянский в своей замечательно книге «Вслед за каплей воды» описывает впечатления участника первой попытки спуска в Бездонный колодец. Есть такая замечательная пропасть добрых 160-ти метров глубиной на Чатырдаг-яйле между Симферополем и Алуштой. И впечатления были замечательные:

«Чуть ли не полдня ходили мы вокруг этой дыры, фотографировали, зарисовывали, все не решаясь спуститься. Наконец, надели на меня пожарный пояс с петлей, к руке привязали сигнальную веревку, на голову надели шлем, который применялся на войне против шрапнели, и я полез. Спускался по веревочной лестнице и, кроме того, меня поддерживали веревкой, привязанной к поясу. Скоро уже за выступами стало никого не видно, лишь кусочек неба над головой, темные поросшие мхом скалы известняка с зияющими трещинами, а внизу – черная манящая бездна. Лестница раскачивается, закручивается, а я, совсем совсем маленький человечек, болтаюсь в разные стороны над еще бездонной дырой, ноги дрожат от усталости, сводит пальцы, руки совсем обессилели. Делаю привал в воздухе: просовываю голову под верхнюю ступеньку лестницы и, держась на шее, опускаю руки.

Долез до нижнего уступа; лестница кончилась, каната больше нет, и силы все вышли. Поддерживаемый веревкой, лежу на покатом уступе и стараюсь ослабить все мускулы, чтобы набраться сил для подъема».

Не только спуститься по такой лестнице или подняться на несколько десятков метров – дело, заслуживающее уважения. Дотащить ее до пещеры – вот где задача! Комфортабельные деревянные ступеньки, соответствующая пенька, и вот – вес этого сооружения достигает 700 граммов на метр. 10 метров такой лестницы весят 7 килограммов, а 100... При одной мысли начинает ломить поясницу.

Давно известно, что лень – двигатель прогресса. Подниматься по лестнице еще туда-сюда, вроде бы, логично. Но вот спускаться! Морока одна.

Чего мучаешься? – удивился, глядя на спелеолога, по пути на свою вершину альпинист. – «Дюльферять» не умеешь? Ну, давай покажу.

Кто он был, этот человек по имени Дюльфер? Что любил, где жил, чего достиг? Имя его в среде восходителей и их коллег превратилось в нарицательное: «дюльфер классический», «дюльфер через карабин», «дюльферная веревка. Все скрыто в пыли времени. Ясно одно – Дюльфер научил человечество обходиться без лестницы на спуске. В простоте это выглядело так: становишься лицом к веревке, пропускаешь ее между ног под бедро, перекидываешь через за спиной противоположное бедру плечо и там, где веревки перед тобой перекрещиваются, покрепче сжимаешь их в ладони. Получается, что сидишь как бы в петле, регулируя скорость спуска трением веревки  о собственное тело. Устроились? Поехали.

Знаменитый венгерский спелеолог Ласло Якуч честно предупреждал, что классическим дюльфером «сидя в петле» более 20 метров спускаться не рекомендуется.

Кто учится на своих ошибках? Правильно. Умный предпочитает осмысливать чужие. Народная мудрость весьма скептически относится к умственным способностям лезущих в гору. «Умный в гору не пойдет..». Что уж говорить о спелеологах?

Так или иначе, но мне повезло: разобщенность спелеосекций, отсутствие полноценной информации, порожденная илюхинской эпохой в советском кейвинге, вынудили меня и моих товарищей по кейвингу пройти весь заковыристый путь развития вертикальной спелеологической техники. Мы начинали со спуска «сидя в петле» и поднимались способом «пруссика» на трех петлях со схватывающими узлами. Специалисты поймут, что раньше возникли разве что ноевские спуски в пещеры на буйволовой тяге, как на той старинной гравюре. Подавляющему большинству пришедших в кейвинг позднее технические приемы вертикальной спелеотехники того времени известны разве что понаслышке.

Так получалось, что мы все время учились на собственных ошибках. Увы.

* * *

Многие замечательные спелеологи  Москвы,  Ленинграда, Одессы и других городов начинали свой путь к настоящим пещерам с катакомбизма – увлечением исследованиями искусственных катакомб, которые в изобилии встречаются в окрестностях этих городов. В Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге – это Саблинские катакомбы, в Москве – Сьяновские, Кисели, Силикаты, Никиты, Старицы, Лесные, всех не перечислишь, в Одессе весь город стоит на катакомбах. Не исключено, что наша катакомбистская группа «Фантом», выползавшая в начале 70-х из подмосковных лабиринтов на путь к большим пещерам, была одной из самых архаичных. Наши представления о вертикальной технике формировались под влиянием Ласло Якуча и собственного энтузиазма.

И вот – первая настоящая экспедиция к настоящим пещерам.

Лето над Южным Уралом 1975 года выдалось волшебным. Жара сумасшедшая, но ей не под силу высушить колдобины на лесных дорогах и пригасить зелень бездонных луж на глинистых колеях. Наша машина сломалась, не пройдя и трети пути. Обильно орошая лесную дорогу собственным потом, мы плетемся в Кутукское урочище. Со стороны картинка получается занимательная. На наших спинах невообразимого размера рюкзаки, в руках ледорубы, на ногах отриконенные горные ботинки. Привязанный к рюкзаку Рустэма котелок со свежеприготовленным шашлыком сочится маринадом.

И вообще, экипированы мы на славу. Взять хотя бы 20 метров лестницы, собственноручно изготовленной из брезентовых багажных ремней со ступеньками из стального уголка-тридцатки! Представляю, какой трепет наводили мы на местных пастухов, смотревших на нас, как на безумных.

Постепенно мы познавали арифметику спелеологических экспедиций. Отчаявшись в этот день доплестись до вгорячах намеченной цели, останавливаю пастуха на лошади:

До Ташильгана далеко?

Ташильган? Километра три-и, четыре...

Нет, мы пешком, – вмешивается Рустэм, заподозрив неладное.

Пешко-ом? О-о, тогда километров восемь, слушай, будет!

«Новичок – и этим сказано все, – обмолвился как-то Данила Алексеевич Усиков. – Но видеть новичка в пещере – достойного новичка в достойной пещере – это эликсир для «старичков!» В то лето на Кутуке мы могли бы устроить настоящий санаторий для старичков от кейвинга – эликсира было, хоть отбавляй.

Но вот мы в урочище, мы уже заглянули в ледяное жерло Кутук-Сумгана, мы поняли, что ничего не умеем. Но что-то надо делать, не отступать же! Одна из спелеологических заповедей говорит: «Нечего делать – чини свет!» Если сомневаешься – тренируйся. И вот, закованные в свои средневековый спелеологические доспехи, мы готовимся опробовать нашу технику на скалах недалеко от фермы Сумган.

Меньше всего в тот момент мы мечтали о зрителях со стороны. И конечно, они тут как тут. Вместе с нами в урочище работает еще одна группа из Москвы, носящая загадочное название «ипНАсг». Позже мы выяснили, что это означало – «Искатели Приключений на Свою Голову», но писалось зеркальной аббревиатурой: «ипНАсг». Итак, москвичи подходят, вежливо здороваются, с нескрываемым любопытством занимают места в партере. Зрелище предстоит захватывающее – сейчас я буду спускаться, «сидя в петле», в 30-метровую отвесную воронку под названием Каньон.

Прав был Якуч! На пятнадцатом метре спуска температура в области контакта веревки с моей пятой точкой нестерпимо возрастает. А тут еще стена приобретает отрицательный уклон, и я в позе «зю» зависаю в чистом отвесе. В конце концов изрядно поджаренный, но с чувством собственного достоинства, достигаю дна воронки. Теперь мне предстоит подняться. И только когда я начинаю подъем «классическим пруссиком», при помощи схватывающих узлов прицепив к основной веревке три петельки, одну из которых пропускаю подмышками, а в две другие вставив ступни, наши гости не выдерживают. Первым обретает голос Вовчик Свистунов:

Ребята, а что это вы такое делаете?

Простим нашим добровольным зрителям их избалованность современными приемами спелеотехники. Но вы-то, конечно, поняли, мой Заинтересованный Читатель, что я пытаюсь сделать? Нет? Ну, оказавшись на дне даже самого скромного колодца, вам не пришлось бы долго теряться в догадках относительно цели своих дальнейших действий. Вас тут же заинтригует одна немаловажная проблема: как же теперь отсюда выбраться? По лестнице? Нет, лестница – это уже пройденный этап.

С грехом пополам научившись спускаться по веревке, наш троглофил озаботился двумя моментами – как бы сделать спуск поприятнее, и как бы совсем отказаться, даже на подъеме от опостылевшей  лестницы?  И снова дело не обошлось без изобретателя, имя которого потомки перевели в разряд нарицательных. На смену лестнице пришел неуклюжий и архаичный, но принципиально новый способ подъема – способ Пруссика. Именно его я и стараюсь изобразить на стене: две веревочных петли на ногах, одна подмышками. Три схватывающих узла. По очереди передвигаешь их вверх и поднимаешься. Просто? До гениальности. Вот только медленно, и давит спину проклятая петля! Первопроходцам, как никому, нужны незаурядные волевые качества и терпение.

В способе Пруссика поспешный взгляд может не заметить одной существенной особенности – отсутствия какого-либо специального снаряжения, кроме веревки. Бегая босиком, задумываешься, во что бы обуться, только наколов ногу. Почесывая помятые и обожженные веревкой места, спелеопращур принялся за мыслительный процесс. Соображать – нелегкая задача. Тем не менее, стремление к комфорту всегда сопровождалось массой изобретений. Надоело развязывать зубами затянутые до невозможности, вымазанные в глине узлы – появился карабин. Прошли те времена, но и сейчас где-нибудь в глубинке можно получить массу удовольствия, в ответ на бдительный вопрос таможенника: «Что это у вас в рюкзаке?» этак невинно сообщив: «Как, что? Карабины..». Не беда, что потом долго приходится объяснять, что патронов не везем, что это вообще не те карабины, альпинистские!

Появился карабин, и тут же – вж-ж-жик! Получите «дюльфер на карабине» – любимое занятие скалолазов. А не нравится «дюльфер», тоже ничего. Трижды прощелкнул веревку через карабин, и спускайся способом «три щелчка». А там еще способ «пожарного» и другие варианты спуска на карабине.

«Три щелчка» – это в альпинизме, – серьезно возразил как-то друг мой и напарник по связке Леха Казеннов. – А вот ты, Костик, способ «четыре щелчка» знаешь?

Это как? – не сообразил я. – Ну, три щелчка в карабин...

Правильно. А четвертый – о дно колодца! – невозмутимо подсказал Леха.

Чем выше забирались восходители и глубже становились пещеры, тем очевиднее становились неудобства примитивных способов спуска по веревке.

И вот Штихт предлагает свою знаменитую «шайбу», англичане Клог и Фишер изобретают и по сей день незаменимую в альпинизме «восьмерку», болгары приделывают к ней рожки для удобства фиксации веревки при торможении и остановках и получают «рогатку», кто в Штатах пристраивает на карабин перекладину, после чего американец Джон Кол конструирует знаменитую «рэппл-рэк», а француз Дресслер предлагает так приглянувшуюся Европе «бобину»...

Еще удобнее, еще! Теперь ожоги от веревки – это даже смешно: веревки можно и вовсе не касаться руками – к вашим услугам  самоблокирующиеся  ФСУ  (фрикционные  спусковые устройства) типа «стоппер» всемирно известной французской фирмы Фердинанда Петцля. Всемирно, но только не в нашей стране начала 70-х. В советском спелеотуризме на долгие годы воцарилась рогатка.

Что и говорить – Болгария была как-то ближе – и по расстоянию, и по социальному строю.

* * *

Мне посчастливилось стать автором ряда песен, довольно популярных среди спелеологов моего времени. Среди этих песен заметное место занимает «Пещерный вальс».

Коснутся губ строчки:

Небо вырезано пятнышком

И карнизом занавешено,

И в беседке точка пятая

Чуть поскрипывает вежливо.

Тихо кружатся в глазах, в глазах

Стены, инеем одетые,

Начинается «пещерный вальс»,

Чуть качнувшись, словно нехотя...

И будто снова висишь, вращаясь на веревке, в неописуемом жерле пропасти, кружатся вокруг тебя стены, кружится, словно с самого неба сорвавшийся, оранжевый лист. А ты, будто замер в пространстве, ты не движешься, и никогда не кончится этот спуск неведомо куда, и этот вальс-кружение – до головокружения, до тошноты. Нам и невдомек было тогда, что только спусковые устройства, изгибающие веревку в одной единственной плоскости, не порождают вращения спускающегося. Рогатки же, увы, изгибают веревку пространственно – да еще как! Вот и крутились мы в колодцах, стоило чуть оторваться от стены, спутывая веревки в немыслимые «бороды», зависая в этих спутках на часы, изрыгая проклятия и совершая чудеса акробатики.

Многое было невдомек. Поднимались по лестнице с обязательной страховкой сверху [1]. Спускались же просто по одинарной веревке без всякой страховки. И вдруг ужаснулись:

«Мать честная! Веревка-то одна – а вдруг лопнет? Даешь вторую! Для пущей надежности и безопасности». Так набирала силу так называемая ЛВТ – лестнично-веревочная техника. С ее развитием лестницы, конечно, сильно изменились. Они утратили чемпионский вес: на смену веревке пришел тонкий стальной трос, деревянным ступенькам – легкие дюралевые трубочки. Но зато обязательными стали две веревки: основная и страховочная, на всякий, так сказать, случай.

Как глупо все происходит. Вместо того, чтобы брать у идущих впереди выстраданные ими основы, мы упорно предпочитаем учиться на собственных ошибках. Каждое устоявшееся техническое решение в кейвинге или альпинизме буквально подписано кровью ошибок. Ограниченные в информации нашим спелеоначальством и самой советской системой, изо всех сил оберегавшей нас от «растленной буржуазной информации», мы вынуждены были сами пройти весь путь, кровавых порой, ошибок.

Взять хотя бы историю совершенствования обвязок.

Весь цивилизованный мир вовсю уже использовал комфортабельные подвесные системы для крепления веревки и другого специального снаряжения к телу человека, а мы все еще завязывали обвязки из веревки. Иногда действительно поражаешься, как долог путь к истине, сколько косности и предубеждений встает перед всякой стоящей мыслью, сколько стен надо ей пробить, чтобы пробиться. Сколько смертей понадобилось альпинизму, чтобы понять, что сколько-нибудь длительное зависание в грудной обвязке приводит к стремительной гибели зависшего? Зимой 78-го в Глиняном колодце пропасти Кутук-Сумган завис так, на грудной обвязке, друг наш москвич Серега Ветров.

Г Л И Н Я Н Ы Й  Э Т Ю Д.

Если смотреть на эту засыпанную снегом, съежившуюся от холода, землю сверху, скажем, с самолета, ее вид вряд ли кого-нибудь поразит. Пологие холмы и увалы, покрытые серо-белыми пятнами леса: темные ветвистые полосы – лога, светлые – взгорки. Лишь изредка мелькнут внизу прихотливо петляющая ленточка дороги да два-три зарывшихся в снег домишки. Сверху людей не разглядеть, да и есть ли они сейчас тут, в этом сверкающем зимнем опустении?

Хорошо сидеть в теплом уютном кресле самолета, слушать задумчивое гудения двигателей, думать о разном, глядя сквозь толстое стекло на медленно ползущую под крылом заледенелую ленту реки, плавно изгибающуюся меж крохотных обрывчиков-прижимов. Если смотреть сверху, никогда и не подумаешь, что земля эта, мирно дремлющая под толстым снежным одеялом, изнутри больше похожа на огромный голландский сыр. Промытая, пробуравленная неугомонной разрушительницей и созидательницей-водой, она только снаружи прячется в белый халат благообразности. Внутри же – хаос вертикалей и горизонталей, глины и камня, льда и воды. Внутри – мрак.

Но даже представив себе это, Вы, летящие в морозном сиянии дня, сидя в комфортабельных креслах, глядя вниз и морщась от прощальных лучей заходящего Солнца – Вы не пойдете дальше по зовущей тропе воображения. Вам и в голову не придет, что там, внизу, в толще скалы, в каменном сердце укрытого снегами сыра, имя которому – Пещера, в эту самую минуту горит свеча...

* * *

... Они сидели в Нижнем лагере, у колодца Вейса. Тусклое пламя догоравшей свечи роняло багровые отсветы на исцарапанные каски, измазанные глиной комбинезоны, тяжелые – тоже в глине, ботинки. Рядом – протяни руку – деловито пыхтел примус, упорно борясь с промозглым холодом пещеры.

Гнилая штука – спелеология, – сказал первый, в который раз выпуская из примостившегося на примусе котелка облако пара. – Особенно, зимой. Не кипит, зараза!

Попробуй смотреть на вещи философски, – сказал второй, склонившийся над грудой грязного металла и веревок. – Например, то, что я ни черта не вижу, может указывать либо на недостатки нашего аппарата видения... – он осторожно почесал чистым кончиком пальца свалявшуюся под ремешком каски бороду и тем же пальцем поправил на носу очки. – ...Либо – на скудность освещения.

Первый покосился на него:

Не будь скрягой и зажги вторую свечу. У нас полвагона стеарина.

Братишка-Рустик, – проникновенно сказал бородатый. – Я всегда утверждал, что у тебя светлая голова. Жаль только, что она не годится для освещения...

Порывшись среди разложенных у стены банок и мешочков, он извлек новую желтую свечу, очистил фитилек и зажег.

В лагере сразу стало светлее, и отчетливо проступили вокруг поблескивающие влагой черные стены.

Расточитель, – сказал бородатый. – Расточитель, но – голова!

Во! – сказал Рустэм. – Белые ночи!

Рыжие, – буркнул бородатый, роясь в своей куче. – В черную крапинку...

Можешь задуть, – с готовностью согласился первый и снова взялся за крышку котелка. – А, черт!

Бородатый с интересом оглядел дующую на пальцы фигуру.

Поцелуй Фортуны! – констатировал он. – Готово, что ли?

Готово.

Басовитое гудение примуса стихло, и в наступившей тишине выпукло проступила бьющая с невидимого свода капель.

Интересно, сколько уже натикало? – Рустэм разлил по кружкам дымящуюся жидкость.

Сейчас произведу раскопки.

Очистив с пуговицы засохшую глину, бородатый расстегнул манжет комбинезона, оттянул влажную шерсть свитера, отодвинул рукав рубашки и только тогда добрался до циферблата.

Ого! – сказал он. – Однако, полдесятого.

Двадцать один тридцать, – уточнил Рустэм, вспарывая ножом пачку рафинада. – Нормальные люди уже спят.

Нормальные люди сидят дома, – отозвался бородатый, устраняя беспорядок, произведенный раскопками.

Пей, философ!

Запах горячего чая приятно щекотал ноздри.

Твоя правда, – бородатый потянулся за кружкой. – Пьем и идем на связь. Полчаса осталось.

* * *

Приближалось время связи. Тоненькая жилка телефонного провода пронизала толщу скалы. Дважды в сутки она объединяла их всех, разбросанных работой по причудливым лабиринтам Пещеры. И перебивая друг друга, летели вверх и вниз по проводу голоса: радостные и тревожные, звонкие и хриплые, шутливые и озабоченные. Приближалось время связи, и каждый внутренне торопил его приближение. Потому что все труднее было сдерживать в себе этот единственный и емкий до бесконечности вопрос: как там?

Как там, на Земле, все также холодно? А снег? Или на небе звезды?

Как там, на Верхнем ярусе? Что дала топосъемка?

Как там, в сифоне? Много ли воздуха в аквалангах?

Как там?

* * *

Ну, как там? – Рустэм, переминаясь с ноги на ногу, гулко хрустел щебенкой. – Не слыхать?

Тихо пока.

Бородатый поудобнее пристраивал к уху коробочку телефона.

От колодца на Верхний ярус противно тянуло холодом.

Ажурные сплетения инея серебрились на промерзших стенах.

Рустэм зябко передернул плечами.

Нашли местечко! – сказал он. – Ни отопления, ни печки, ни даже камина паршивого...

Вот тебе «камин», – не отрываясь от телефона, сказал бородатый. Луч его фонаря уперся в уходящую куда-то вверх черную каменную трубу. – Грейся, пожалуйста... О! – он еще ниже склонился над телефоном. – Кажется, идут.

Не стучи зубами, – посоветовал Рустэм. – Здесь можно без морзянки.

Нет, показалось, – пробормотал бородатый. – Спят они, что... Да! Да! – вдруг закричал он в микрофон, – Да! Я – Нижний, я – Нижний!

Рустэм вздрогнул и уперся лучом в скрюченную у стены фигуру. Сумасшедшее эхо закувыркалось под сводами.

Ну, что, есть?

Ага. Слышно что-то плохо... Эва, Верхний! – снова заорал он (– Побереги технику! – забеспокоился Рустэм), – Верхний! Плохо вас слышу! Давай громче! Во, теперь хорошо. Кто на связи? Радик? А где Ветров? Чего, чего?

По лицу бородатого поползла тень. Не отрывая телефона от уха, он резко выпрямился.

Потише, – сказал Рустэм. – Жалко пещеру.

Бородатый свободной рукой вернул на место съехавшую от удара в потолок каску.

Хреново...– сказал он.

* * *

Хреново, – сказал бородатый, и его черная лохматая тень колыхнулась на стене. – Они не вернулись.

Кто? – спросил Рустэм.

Тройка Ветрова.

Откуда?

С Большого кольца.

Давно?

Только что? – сказал бородатый. – Слушай, не работай, как компьютер. Что – «давно»?

Контрольный срок давно вышел?

Два часа как, – бородатый зло сплюнул. – Они там все думали, что вот-вот. Ну и вот!

Белая мыльница телефона подрагивала в его руке.

Так, – сказал бородатый. – Отставить север. Климат резко меняется на субтропический. Старик, давай бегом к Вовчику, а я полез на Верхний. Саня меня подстрахует.

Вовчик сейчас в сифоне...– удаляющийся лязг триконей заглушил слова Рустэма.

Связь через каждые полчаса! – крикнул вдогонку бородатый и загрохотал к колодцу.

* * *

Пот заливал глаза.

Потише, – прохрипел Саня, падая рядом на холм рыхлой от сухости глины. – Еще немного, и нас самих придется спасать...

Англичане сдохнут от зависти, – выдохнул бородатый, размазывая глину по мокрому лицу. – Через «Эверест» – галопом на карачках! «Голос Америки» уже охрип. А, Раф? Сдохнут англичане? Давай рюкзак.

Рашид молча соскреб с плеча мокрую лямку. «Эверест» – эта сорокаметровая, скользкая от жидкой глины, гора на Большом кольце Пещеры в компании с рюкзаком, в котором они несли веревки, не оставила ему сил на разговоры.

Пошли!

Пудовые ботинки сотрясали своды. Галерея  покатилась вниз. Теперь можно было бежать в рост, без риска стесать каской многочисленные выступы потолка. Три человека, три перемазанные до неузнаваемости фигуры мчались по упругому полу просторной галереи, их черные тени сплетались в бешенной пляске под гудящими сводами, и эхо грохотало им вслед.

Три человека – спасотряд.

Еще трое в оставшемся за спиной Верхнем лагере кипятили на примусах воду, то и дело поглядывая на часы. А в пятидесяти метрах под ними, на Нижнем ярусе, прирос к телефону Рустэм, чтобы, если все-таки – случилось, поднять по тревоге аквалангистов Вовчика...

* * *

Все! – сказал бородатый. – Пришли. Это подъем в Глиняную систему.

Он стояли на узенькой полоске расчавканной бурой глины. С низкого свода текло, и капельки мелко сыпали в обширную глинистую лужу у стены.

Морду набью, – сказал Саня. – Если они просто зарвались, набью морду.

Хорошо бы, – бородатый оценивающе щупал лучом круто уходящий вверх осклизлый каменный желоб с расклиненным поперек бревном. Оттуда, сверху, свешивался конец мокрой веревки.

Из темноты надвинулся Раф, тяжело перепрыгнул на их островок.

Осторожнее, – сказал Саня, уцепившись за стену. – Ковчег перевернется.

Борьба за место под душем, – пересохшими губами Рашид поймал каплю со свода. – Сколько мы уже идем, Костик?

Тридцать пять минут, – сказал бородатый, растирая глину по запотевшим очкам. – Тридцать пять минут и семисот метров – как ни бывало!

В жизни так не бегал, – сказал Саня. – Хорошо, что ты с Нижнего вылез – я бы не нашел эту «катушку»...

Вперед, бокоплавы, – сказал бородатый и заскрежетал триконями по желобу.

* * *

Ленька с трудом отодрал комбинезон от перегиба и выполз из колодца. Полудохлая лампочка – последняя их надежда – папиросным окурком тлела на исцарапанной каске. Папиросный окурок – и километр Пещеры. Силы были явно не равны, но там, внизу, на дне этого проклятого Глиняного колодца, сидели без света двое...

Что будет, если потухнет и это жалкое подобие фонаря, Ленька старался не думать. Оставалось только молиться, чтобы этого не произошло. Молиться и ползти.

Расширенными зрачками Ленька нашаривал опору. Надо было спешить, но он твердо уяснил одну старинную  японскую мудрость:

Нэторопыза! – сказал Ленька, поскользнулся и боком съехал по жирному от глины откосу.

Их контрольный срок истек уже два часа назад, но ни звука не доносилось оттуда, куда брели непослушные от усталости ленькины ноги.

Где-то в этом погребе должна быть дверь...– пробормотал Ленька, озираясь.

Галерея вывалилась в зал, против мрака которого его фонарь был бессилен. Откуда-то слева издевательски громко булькала капель, но идти надо было вправо – это Ленька помнил хорошо. И он пополз вдоль стены, для верности ощупывая ее руками.

Сколько времени прошло?

Где-то далеко приглушенно грохнуло и мягкими крыльями зашуршало под сводами. Идут? Ленька замер. Нет, показалось.

Спят, собаки, – сказал Ленька. – Эва-а! – наудачу заорал он и поразился, на сколько разбуженное криком эхо исказило его голос. – Спят, не иначе...– горько прошептал он и встал на четвереньки.

* * *

Тихо! – сказал Саня. – Раф, не скреби когтями... Орут?

Трое замерли на краю трехметрового уступа с круглой лужей на дне. В воду с бульканьем били сверкающие капли.

Эва-а-а! – приглушенно донеслось из-за поворота.

Это Ленька, – сказал Саня, примериваясь к уступу. – Я прыгаю.

Не спеши, – сказал бородатый. – Наши похороны без нас не начнутся... Раф, доставай веревку.

* * *

Прошло уже почти четыре часа с тех пор, как Серега Ветров получил от Судьбы сразу три подарка.

Выход получился удачным. Втроем они выскочили в незнакомую систему ходов, пробрались руслом белоснежной речушки, хрупкой чистотой бросавшей вызов своему глиняному окружению, но спустившись в сорокаметровый колодец в ее конце, уперлись в сифон. На подъеме из колодца они потеряли ось самохвата [2] и угробили кучу времени. А время поджимало. До контрольного срока оставался всего час, а над головой все еще нависал карнизами Глиняный колодец.

И что хуже всего – они стремительно теряли свет. Два оставшихся невредимыми фонаря выжимали последние соки из подсевших батарей.

Проклиная на чем свет облепленную глиной веревку, Серега с ходу начал подъем в Глиняный, но тут измусоленный и измочаленный своей тяжкой работой репшнур, которым он привязал к ноге последний оставшийся у них самохват, с громким щелчком лопнул, и Ветров повис на самостраховке.

До стены колодца было не очень далеко, но руки! Жгут грудной обвязки лишал их крови. И уже не было сил, чтобы вцепиться в эти проклятые стены, и не было сил, чтобы подтянуться по осклизлой струне веревки.

Боль от обвязки туманила мозг, и поэтому Ветров не смог сразу оценить всей щедрости Фортуны, видимо, по оплошности сделавшей Сереге сразу три подарка.

А первый ее подарок заключался в том, что злополучный репшнур лопнул не в десяти, не в семи и даже не в четырех, а именно в трех метрах от дна колодца. Благодаря этому подарку, оставшимся на дне колодца парням, к этому времени перепробовавшим все средства, пришла в голову мысль, взгромоздившись друг на друга, попытаться дотянуться до ветровских ног.

Второй подарок Фортуны состоял в том, что Леньке удалось взобраться по Ветрову ровно на столько, чтобы обломком стекла их предпоследнего фонаря (ножа, как водится в таких случаях, ни у кого не оказалось) перепилить дрожащий под двойным весом шнур серегиной самостраховки.

И третий – что на все эти манипуляции им понадобилось всего лишь немногим более получаса. Чего, однако, хватило, чтобы налитые болью серегины руки, особенно правая, объявили полную забастовку и неспособность к дальнейшим действиям.

Ту мелочь, что, пролетев три метра, они упали не на ребристый выступ скалы, а в мягкую, удивительно слякотную, жижу – тоже можно было бы считать приятным сюрпризом...

Но не слишком ли много хорошего на один только день?

* * *

Они работали молча, вкладывая в каждый рывок веревки всю накопившуюся ярость скрученных в пружину нервов.

Живы, – хрипло сказал Ленька, щурясь в трех дымных лучах, вместе с набегающим топотом ног с поразительной легкостью разметавших вокруг него мрак и тишину.

И в ту же минуту эта пружина, взведенная до отказа долгими, как ночь, мгновениями ожидания и вопроса – пружина их нервов, начала распрямляться, заливая неосознанной  еще радостью сердца, заледеневшие в схватке с неизвестностью.

Ленька! – пыхтел Саня, вместе с Рафом оттаскивая Ветрова от края Глиняного колодца. – Ленька, если и второй с такой же рожей – уволюсь! Пусть Синникова летучие мыши понимают. Слышишь, Синников?

Что-о? – донеслось со дна колодца. – Не понял! Повтори!

Интересуется, – удовлетворенно хмыкнул Саня. – Ну-ка,

Ветрыч, дай-ка я на тебя посмотрю!

Красавчик! – восхитился бородатый, ощупывая глазами исцарапанную серегину физиономию. Кровавые ссадины вперемешку с грязными потеками украшали его круглое лицо замысловатым орнаментом.

Это мы его о скалу, – хмуро пояснил Ленька. – Пробовали подкачнуть, а у него уже руки были того...

В коренастой фигуре Ветрова, в его нелепо растопыренных руках, в скрюченной улыбке было столько непередаваемого юмора, что даже выжатый в губку Ленька не удержался – фыркнул.

Они стояли на краю колодца, давясь неудержимо рвущимся наружу смехом, до сих пор еще слабо соображая, до чего же все здорово обошлось.

Ой, мамочка! – трясся Саня. – Серый, тебя же Москва не примет! Мы тебя в рюкзаке домой повезем – ты ж иначе всех пассажиров распугаешь!

Сфотографируйся и набей морду фотографу, – всхлипывал Раф.

Нет, ты сознайся, за что они тебя? – бородатый в изнеможении прислонился к стене.

Черти...– хрипел Ветров. – У человека горе, а они!

И все силился сдержать  лихорадку  нервного  смеха, сотрясавшего его от каски до бесформенных в глине ботинок.

Но в колодце тосковал и изнывал от ожиданья Синников, и Саня уже снова распутывал бурые кольца страховочной веревки.

Валерка, цепляй конец! Сейчас мы тебя вспорхнем!

Покурить оставьте, ангелы! – донеслось из колодца, и четыре согбенные тени разом вцепились в неподатливую струну полиспаста...

* * *

Позади давно остался каменный желоб «катушки», по которому, поделив оставшиеся рукавицы, чтобы не ссадить и без того истертые руки о глинистый рашпиль веревки («Мне рукавиц не надо, – сказал тогда Синников. – У меня все равно руки грязные»), долго спускали Ветрова, и, наконец, спустились сами.

Уже почти час назад «убежал» – черепахи умерли бы от зависти – Рашид, торопясь сообщить оставшимся в лагере, что все в порядке и, наконец, можно стряхнуть с плеч комбинезоны, а с души – тревогу.

А они все брели, спотыкаясь, по нескончаемому километру Большого кольца – два фонаря на пять человек. Впереди, в лагере за Эверестом, горели примусы и вкусно пахло, а они все шли, шатаясь под грузом вдруг навалившейся усталости...

* * *

Ну, живой? – Рустэм, улыбаясь, приплясывал на белом от снега дне нижней шахты.

Было б толку! – отозвался бородатый, отстегиваясь от заиндевевшей веревки. – Я, между прочим, только что совершил затяжной прыжок... Ты почему один? Где репортеры?

Вымерзли, – сказал Рустэм. – Я скоро тоже.

Жаль, – сказал бородатый. – Прыжок-то был без парашюта, на одной рогатке. Веревка, понимаешь, обледенела – я и поскользил... Несет, зараза!

Вон что! – сказал Рустэм, помогая ему отцепиться от страховки. – Я-то думал, что ты спешишь в объятья восхищенной толпы. Как там Ветров?

...Еще сказал этому парню, чтоб страховал помягче, – не слушая его, бормотал бородатый. – Не держи, говорю. Ну и пошел... Метров десять, считай, падал. Он, понятно, не держал: думал – я спешу... Еле затормозил.

У него слипались глаза, и фразы получались скомканными.

Словно путались в бороде.

* * *

Скользя, они с Рустэмом пересекли огромный обледенелый зал. Справа возник и, нарастая, повис в ушах могучий шум невидимого потока.

Умыться не хочешь? – кивнул Рустэм. – У тебя вся личность в гря... пардон, в глине.

Мою личность, хоть выжимай, – передернулся бородатый.

Ты никогда не задумывался, сколько пакостного смысла заключено всего в четырех буквах: в-о-д-а? А здесь, кстати, сквозит.

Забыл Сане сказать, чтобы закрыл у себя наверху форточку, – сокрушился Рустэм. – Но выбора у тебя нет – в спальник не пущу.

Изверг, – сказал бородатый. – Черт с тобой, показывай рукомойник!

* * *

У «Ниагары» они остановились.

Покурим, – сказал бородатый. – Слышь, братишка, давай немного подымим.

Ты ж на ногах не стоишь, – сказал Рустэм. – В лагере какао стынет.

Покурим, – упрямо сказал бородатый и сел на корточки у стены. – Смотри, красота-то какая...

С невидимого в ночи пещеры свода тек бело-голубой каменный каскад. Гигантский, он приковывал взгляд, завораживал своей фантастической красотой.

Так как там Ветрыч? – спросил Рустэм. – По связи передали, что все в порядке.

Обошлось, – кивнул бородатый. – Обошлось, но мы опоздали. Он везучий, Ветрыч. Он провисел всего полчаса. Если бы Ленька его не срезал, то к нашему приходу он провисел бы все три. В лучшем случае потерял бы обе руки. Хотя, говорят, мало кто может сам рассказать, что выдержал три часа. Понимаешь?

Они курили, а каменная Ниагара в великом безмолвии качала перед их глазами свои застывшие струи.

Пойдем, – сказал Рустэм. – Я позаимствовал у Вовчика часы, а на них сейчас шесть. Догадываешься, чего?

Утра, – усмехнулся бородатый. – Нормальные люди уже начинают лупить по будильникам.

И, кстати, делают это дома, – заметил Рустэм.

* * *

Они тяжело брели к лагерю, а где-то высоко над ними, над скованной морозом и сном белой землей, летел самолет...